Мы ещё с полчаса ожесточенно сводили мои наполеоновские обещания с суровыми колониальными возможностями. Никто не мог по щелчку пальцев выдать мне десяток подготовленных, кристально честных управляющих, потому что их на дикой Ситке в природе не существовало. Решать великие стратегические задачи было банально некому!

Зато уже исправно коптили небо мастерские, ходили в море крепкие суда, лили чугунные, медные и бронзовые изделия и складировали горы соли. Мне оставалось сущая малость: найти надежных людей, живые деньги и бездонные рынки сбыта, чтобы вся эта махина не задохнулась от перепроизводства в собственной крошечной бухте.

В моём далеком времени прозорливого владельца, который виртуозно снаряжал суда, фрахтовал грузы и собирал сложные рейсы под конкретную, выгодную торговлю, уважительно называли арматором. Красивый, веский, солидный термин. Почти официальная должность.

Только вот деятельность эту мне сперва предстояло выстроить с нуля на голом энтузиазме, а уже потом найти хоть кого-нибудь вменяемого, кому можно будет безбоязненно делегировать хотя бы половину этой каторжной работы.

Пока же я, как и прежде, оставался единственным и главным исполнителем собственного блестящего логистического замысла.

Поздним вечером, когда дети, наконец, угомонились, Моана и Тея уселись напротив меня с тем одинаково серьёзным выражением, которое всегда означало: решение уже принято, осталось сущая мелочь: сообщить его мужу.

— Мы поплыть с тобой, — сказала Моана.

— Куда?

Жёны переглянулись. Видимо, вопрос показался им глупым.

— Домой. На Нуку-Хиву.

Тея показала рукой на затянутое тучами окно.

— Здесь плохо. Холодно. Мокро. Солнца нет.

Моана добавила ещё что-то на своём языке. Я разобрал «небо», «дым» и, кажется, нелестное сравнение Ситки с пещерой.

В чем-то они были конечно правы. За окном моросило, с крыши уныло капало, а день отличался от ночи главным образом тем, что днём серое делалось чуть светлее. Человек, выросший на Маркизах, мог и захандрить.

— Девчата, на Нуку-Хиву я пока не собирался, — осторожно произнёс я. При этом совесть слегка кольнула, ведь Коробицын сидит там уже больше года без вестей и обновления товара. Да, не я его там оставил, но что-то с этим нужно сделать.

Обе сразу нахмурились.

— Но можете поплыть со мной до Гавайев, — поспешил добавить я. — Там тепло. Солнца будет — завались.

Последнее слово пришлось объяснять жестами. Когда смысл дошёл, Тея просияла, а Моана хлопнула в ладоши. Через мгновение хлопали уже обе, стараясь не разбудить детей. Получалось плохо: сын завозился, дочь недовольно пискнула, и радость пришлось временно перенести в соседнюю комнату.

Моана тут же начала собираться. Не вставала с места, но по выражению её лица было ясно: половина дома уже мысленно уложена в сундуки, вторая половина признана необходимой в дороге. Тея перечисляла подарки родичам. Хорошие топоры, ножи, ткань, железные котлы. На слове «ружьё» Моана кивнула особенно решительно.

Видимо, явиться к тестю без оружия на Маркизах считалось таким же неприличием, как в России приехать к уважаемому человеку без водки.

Достав карту, я принялся размышлять над своим новым путешествием. Короля Камеамеа стоило посетить.

А потом? Пожалуй, всё-так в Кантон! Один раз увидеть лучше, чем сто раз выслушать чужие объяснения. Особенно торговые. Купец всегда подробно рассказывает, сколько потерял, и удивительно быстро забывает, сколько заработал. В Кантоне можно было продать меха, добавить к ним сандал, а на выручку купить рис для Ситки. Китайский рис уже не раз спасал русские колонии от знакомства с голодом, и Баранов принял бы полный трюм без лишних вопросов.

*.*.*

Наутро я разыскал Уоткинса.

Американец сидел у причала и наблюдал, как его люди возятся возле «Эбигейл». Шхуна выглядела рядом с тяжёлыми компанейскими судами почти легкомысленно: узкий корпус, невысокий борт, оснастка без лишнего леса над палубой. Но ходила она быстро, требовала сравнительно небольшой команды и могла забраться туда, где крупному кораблю оставалось только смотреть издали.

Я изложил Уоткинсу замысел.

— Меха и сандал в Кантоне продадите, — согласился он. — Рис тоже купите. Только зачем везти один рис?

— Потому что его едят.

— Ах, граф, еды вы возьмете и в Калифорнии. Из Китая привозят другое: чай, шёлк, фарфор. Хороший китайский товар везут не туда, где люди голодны, а туда, где они богаты и любят показывать это соседям.

Звучало убедительно. Рис спасал колонию, но не делал владельца груза богачом. Чай и шёлк никого не спасали, зато позволяли брать деньги с тех, кому спасение не требовалось. Проверенный рынок: чем бесполезнее вещь для выживания, тем охотнее обеспеченный человек объясняет себе, почему без неё нельзя жить.

— Прямо из Кантона в Европу? — уточнил я.

— Если найдёте судно, команду и деньги на груз.

— Деньги найдём.

Уоткинс усмехнулся:

— Тогда останутся судно и команда. С ними обыкновенно труднее.

Я посмотрел на «Эбигейл». Для океанской торговли одной такой шхуны было мало, зато для разведки новых маршрутов, быстрой доставки людей и прибрежного торга — самое то. Не корабль, а морской курьер: ест немного, бегает быстро и появляется раньше, чем конкуренты успевают написать письмо.

— Хорошая у вас шхуна. Обходит любой фрегат, говорите?

— Да, особенно на острых углах к ветру!

Так-так. В голове у меня тут же закрутились различные соображения. Плавать напрямую в Европу, конечно. заманчиво. Да и по Тихому океану неблизкий путь. А вот такие вот быстроходные суденышки в таком деле полезны вдвойне. Во-первых, позволяют быстрее оборачиваться. А во-вторых, спасут от каперов. Разного рода пираты способны здорово испортить любую торговлю, но если вы быстроходнее, можно спасти и груз, и собственный кошелек. Мне нужна не одна Эбигейл, а десятки, даже сотни!

Приняв решение. я бросился искать Сукина. Нашёл в конторе Баранова —лейтенант корпел над описью шкур.

— Пойдёшь на «Эбигейл», — распорядился я. — Возьмёшь корабельного мастера и плотника. Снимете размеры корпуса, рангоута и парусов. Всё запишите и начертите.

Сукин медленно положил перо.

— Ваше сиятельство, мы теперь и американские суда описываем?

— Не описываем. Размножаем!

— Простите?

— Пока на бумаге. Потом построим своё. Много

Он посмотрел в окно на шхуну, потом снова на меня.

— А господин Уоткинс позволит?

— Ну, во-первых, она наполовину моя. Во-вторых, мы же не собираемся уносить её ночью. Спроси разрешения, поставь ему бутылку и объясни, что корабль от обмеров не худеет.

— А ежели откажется?

— Поставь две бутылки.

Сукин тяжело вздохнул и потянулся за чистой бумагой.

Правильный торговый флот начинался не с верфи и даже не с леса. Сначала требовалось найти удачное чужое судно, обмерить его до последней доски и убедить владельца, что всё происходящее делается исключительно из уважения к американскому кораблестроению.

К вечеру план окончательно сложился. На «Елисавету» грузим лёд и меха. На Гавайях меняем часть льда на сандал. Затем идём к Нуку-Хиве, где жёны показывают родичам детей, а я — себя, если местные сочтут такой подарок достаточно ценным. Оттуда поворачиваем к Кантону: продаём меха и сандал, покупаем рис для колоний, а если хватит денег и места — чай, шёлк и прочее китайское богатство для людей, способных дорого платить за красивые привычки.

Заодно посмотрю, как устроена торговля, о которой все говорят с таким выражением, будто в Кантоне серебро само прыгает в трюм.

Оставалось подготовить судно, груз, подарки, семью и пассажиров.

То есть сущая мелочь!

На следующий день ко мне снова подошёл Уоткинс. Прагматичный американец вещал от лица своих матросов спокойно, но с железобетонным упрямством: они честно совершили несколько рейсов по Тихому океану, отработали свой хлеб и даже привезли, как я просил, две дюжины китайцев, которые сейчас вкалывают где-то на стройке.