Сукин добавил ещё одно условие: на разведку и переговоры — не больше двух дней до начала погрузки. Если местные станут тянуть или запросят цену выше гавайской, семейный визит состоится, а торговля подождёт следующего рейса.

— Премиальные платят с груза, — напомнил он. — Не с ваших великих замыслов.

— Согласен. Два дня на заключение договора. Потом грузим столько, сколько позволит мастер, или уходим пустыми.

Сукин ещё раз проверил расстояние и сложил карту. Срок в двое суток его устраивал. Я дождался, пока подняли последнюю шлюпку, и повернулся к матросам:

— Курс — на Нуку-Хива!

Наследующее утро после нашего отплытия, ко мне явились три сильно помятых англичанина и потребовали объяснений. Остальные расположились неподалёку и всем своим видом показывали, что тоже участвуют в переговорах, но обладают достаточным достоинством, чтобы не лезть вперёд.

У двоих волосы ещё слипались от морской воды. Это были как раз те молодцы, которые вчера пытались догнать британский бриг вплавь, теперь они смотрели на меня так, словно судно упустил я.

— Вы обещали идти в Кантон, — начал рослый, с веснушками на плечах. — А теперь говорят, мы снова свернули к каким-то дикарям.

— Не к дикарям, а на Нуку-Хиву. Это разные вещи, там живут мои родственники! — любезно объяснил я и не удержался от шпильки: — Хотя вам с похмелья разницу, пожалуй, трудно заметить.

Шутку они не оценили. Головы у них гудели, соотечественники скрылись за горизонтом, а впереди маячил остров, на котором, по их сведениям, ели людей.

Я дал им выговориться. В прежней жизни я не раз видел, как человек, по собственной глупости лишившийся последней возможности, первым делом ищет виноватого. Спорить с ним в эту минуту всё равно, что тушить керосин водой: пламя только разбегается по сторонам. Лучше подождать, пока он сам услышит, какую чушь несёт.

— На острове мы пробудем два дня, — сказал я, когда ругань пошла по второму кругу. — Там купим сандал, так что у вас будет солидная премия.

Слово «премия» подействовало не хуже холодного душа. Англичане перестали изображать обманутых сирот и заговорили уже тише. В девяностые я встречал людей, способных ненавидеть директора, предприятие и государственный строй до той минуты, пока кассирша не открывала окошко. После этого директор делался строгим, но справедливым, а строй получал ещё месяц отсрочки.

— Если купим, — напомнил мне Сукин. Он стоял у борта и до этой минуты не вмешивался. — И если погрузим. Премия пойдёт с проданного товара, а не с воображаемого.

— Вот именно! — подтвердил я. — Поэтому, чем быстрее управимся, тем больше получите.

Рослый оглянулся на своих. Те двое, что плавали за «Свифтом», переглянулись и заговорили с ним вполголоса. Потом он кашлянул:

— Мы трое на таких условиях готовы и остаться… Сэр! И ещё парочка думает!

Человек вообще существо удивительно изменчивое. Вчера двое из них готовы были утонуть, лишь бы покинуть моё судно. Сегодня уже торговались за право на нём остаться. И ведь они не врали вчера, правдивы и сегодня. Просто между этими двумя убеждениями успела поместиться возможность заработать.

— Решать буду не я, — ответил я. — У судна есть капитан.

Шкипер, стоявший у грот-мачты, подтвердил это коротким кивком. Имена англичан он записал, однако сразу предупредил: разговор о новой службе начнётся только после того, как закончится нынешняя. Либо её прекратят в порту по всем правилам.

К полудню над водой поднялись зелёные склоны Нуку-Хивы. Чем ближе мы подходили к нему, тем острее я понимал, что действую в условиях цейтнота. Да и слова Сукина о том, что «Эбигейл» могла опоздать, царапали душу. Два дня я выпросил легко. Теперь за это время требовалось договориться с Катенуа о сандале, вывести деревья к берегу и не перегрузить корабль. Причём, возможно, всё это сделать в кредит.

Мы подошли к бухте Порт Чичагов, как нарёк её Крузенштерн, аборигены же называли её Тайо-Гоа. Полтора года назад, благодаря моим усилиям, что уж скрывать, мой тесть и местный вождь Катенуа объявил её табу для всех, кроме русских, так что и высаживаться нам нужно именно здесь.

Перед тем как спустить шлюпки, шкипер подозвал меня к себе.

— Два полных дня, граф. Послезавтра утром либо должна начаться погрузка, либо все люди должны быть на борту.

— Помню.

— И ещё. Что бы вам ни продали, окончательный объём груза определит судовой мастер. Если он скажет «довольно», погрузка окончена.

— Даже если мне отдадут весь остров даром?

— В этом случае — особенно!

Я обещал не превращать судно в подводную лавку и полез в шлюпку. Со мной отправились Сукин, Архипыч, Моана с Теей и детьми, Ефимка да несколько матросов. Остальной экипаж, включая англичан шкипер пока оставил на борту.

На берегу нас бок о бок встретили Робертс и Коробицын. Первый за время разлуки оброс и загорел до темноты, однако вид имел такой довольный, будто не жил на краю света, а отдыхал в собственном имении. Похоже, отсутствие Кабри пошло ему на пользу.

Но основное внимание я уделил русскому приказчику. За время разлуки он прилично похудел и загорел, но при этом имел аккуратно подстриженные бороду и усы, да и волосам не позволил разрастись. Русскую шапку он сменил на где-то раздобытую голландскую шляпу. Обувь он сохранил, но судя по всему, прилично от неё отвык.

За спиной приказчика стояла молоденькая туземка с младенцем на руках, молчаливо намекая на то, кто о нём всё это время заботился.

— Фёдор Иванович, слава Богу! — возопил он. — Я тут чего только не передумал. Полтора года ни весточки, ни товара, крутился на краю света, как умел…

Бум-с! Вот тебе и здрасьте! Накаркал, всё-таки Сукин. «Эбигейл» здесь не появилась, и торговать мне предстоит при почти полном отсутствии платёжных средств.

— Погодите, позже переговорим! — остановил я его. — Пока что мне надо родне надо представиться!

Соблюдая табу, местные столпились шагах в полутораста отсюда, на границе бухты. Похоже, новость о возвращении дочерей Катенуа дошла сюда быстрее шлюпки.

— Могу переводить, сэр, — предложил Робертс, пожимая мне руку. — Если у вас дело к вождю.

— Благодарю. Моана и Тея справятся. Да и Коробицын, я вижу, вполне тут прижился. Вы лучше помогите связаться с кораблём, если понадобится.

Англичанин не обиделся и отошёл к матросам. На местном наречии он говорил сносно, но тягаться с двумя дочерями Катенуа, успевшими выучить русский, не мог. Кроме того, в семейном торге посредник нужен лишь до той минуты, пока родственники не начинают объяснять друг другу, кто кого недостаточно уважает.

Дальше началось столпотворение. Моану и Тею окружили женщины, и детей у них отобрали прежде, чем шлюпку успели вытянуть на песок.

Первой по рукам пошла Хина — дочь Теи, после крещения ставшая Елизаветой Фёдоровной. Ей заглядывали в глаза и в рот, пересчитывали пальцы. Потом всей толпой принялись решать, чей у неё нос. Хина терпела осмотр до тех пор, пока Катенуа не сунул ей палец. Два новых зуба исправно сомкнулись на нём. Вождь дёрнул рукой, уставился на внучку и расхохотался.

Танаоа, сын Моаны, после крещения Александр Фёдорович, держался солиднее. Он сидел на руках у одной из старших родственниц, сжимал в кулаке её ожерелье и хмуро разглядывал родню, словно сам решал, годится ли она ему. Кто-то объявил, что мальчик похож на мать. Кто-то немедленно возразил и ткнул пальцем в меня. Моана перевела обе стороны и добавила от себя, что сын похож на того, кто его кормит.

Вскоре детей стали передавать из рук в руки уже по второму кругу. Никто не желал верить чужим словам: требовалось самому подержать каждого и убедиться, что дочери Катенуа вернулись с целой новой ветвью семьи.

Сам Катенуа пробился ко мне, крепко обнял и прокричал длинную приветственную речь. Тея, снова получившая Хину на руки, перевела её в нескольких словах: отец рад, духи благосклонны, море вернуло дочерей домой.