— Беру всех, — объявил я. — Но есть условие. С сегодняшнего дня учите русский язык. Иначе на корабле вас никто не поймет.

Жены перевели. Кандидаты одобрительно загудели.

— Они быстро научатся, — успокоила меня Моана. — Будут жить с нами в твоем дворце и каждый день слышать русскую речь.

— Где будут жить?

— В твоем дворце. На Ситке.

Пока речь шла о семи матросах и рабочих для будущих предприятий, перед глазами возникали ситкинская верфь и мастерские. Стоило представить семнадцать новых жильцов в собственном доме, как весь государственный размах мгновенно уперся в количество спальных мест.

— Да какой у меня дворец? — пробормотал я по-русски.

— Ничего, батюшка, — утешил Архипыч. — Видали мы здешние дворцы. Наши ситкинские бараки поосновательнее будут. Пристроим возле нашей избы ещё пару, родню расселим.

— Ты меня сейчас успокоить хотел?

— А как же!

Получилось плохо. Зато окончательно. Семнадцать человек уже считали себя моей свитой, жены распределили должности, а Архипыч мысленно строил для них бараки. Оставалось лишь сделать вид, что именно так я все и задумал.

До сих пор для моих затей требовались только грузы и корабли. Теперь к ним прибавлялись свои люди.

Погрузка заняла остаток утра и прошла без лишнего геройства: принятые Егором связки сандала доставили на «Елисавету», отбракованные стволы остались на берегу, а Северцев закрыл счет ровно по разрешенному объему, на склад к Коробицыну ничего отправлять не пришлось. Вместе с древесиной на борт поднялись семнадцать новичков со своими тюками и веслами. Впрочем, и выменянную им копру со склада на борт мастер не взял, сказал, что некуда.

На прощание я серьёзно переговорил с Коробицыным. Для начала велел продолжать закупки сандала и копры, но новую вербовку запретил: сначала следовало понять, что выйдет из нынешнего набора.

Про «Эбигейл» и товары, которые она везёт, я говорить не стал, он и сам понимал, что на море случается разное. Заверил лишь, что сандал нам интересен, поэтому железо и другие товары всё равно придут.

Вообще мужик явно не пропадёт: в отсутствие новых поставок он периодически обновлял запасы товара, меняя их на копру и ракушки каури, так сказать, брал по оптовой цене и сбывал тут по розничной. Потихоньку приторговывал самогоном, который гнал из местного сырья, нашёл себе бабу, причём симпатичную. В общем, не пропал раньше, не пропадёт и сейчас! Тем более — с товарами «короля железа»!

В полдень снялись с якоря и легли на запад, к Кантону. Возвращаться на Гавайи я не собирался. Там вполне мог появиться Фрейзер, а встречаться с ним при нынешнем соотношении сил не хотелось.

Нянька немедленно заняла место при детях и уже к вечеру завладела семейным бытом так уверенно, будто родилась на корме «Елисаветы». Остальных шестнадцать человек Ерофеич выстроил на палубе и через Моану объявил временными учениками матросов.

— До Ситки вашей работы нет, — перевела она его слова. — Кто ест корабельный хлеб, тот работает на корабле.

Будущие молотобойцы возразили, что нанимались к молоту. Лесорубы тоже не нашли на палубе обещанного леса. Ерофеич выслушал перевод, ткнул пальцем сначала в паруса, потом в ведра и завершил объяснение таким боцманским взглядом, что дальнейшие переговоры потеряли смысл.

Многовековая морская школа обходилась без словаря. Боцман показывал действие один раз, после чего требовал повторить и орал до тех пор, пока результат не начинал его устраивать.

Беспомощными сухопутными дикарями островитяне не были. На качке держались лучше некоторых наших новобранцев, лодкой управляли с детства и моря не боялись. Затруднение вызывал сам корабль: высокий рангоут, десятки незнакомых снастей и порядок, при котором дернуть нужную веревку следовало не тогда, когда тебе кажется разумным, а после окрика русского начальника.

Иерархия давалась не легче снастей. На острове человек видел вождя перед собой и понимал, кому подчиняется. Здесь приказ прилетал с марса, повторялся вахтенным, подхватывался боцманом, и лишь потом достигал того, кто держал конец. Пока Моана разбиралась, чьи именно слова переводить, Ерофеич успевал повторить их так выразительно, что общий смысл становился понятен и без знания русского языка.

Семеро гребцов освоились первыми. Они понимали, как ветер наполняет парус, ловко ходили по палубе и быстро научились работать в команде. Но европейские узлы пришлось вязать заново, а первая попытка старшего самостоятельно помочь при повороте едва не закончилась перепутанным бегучим такелажем. Ерофеич успел остановить его одним ревом. Мужчина замер, выслушал через Тею короткое объяснение и больше без команды к снастям не прикасался.

На второй день боцман велел новичкам драить медяшку. Моана перевела «медь», после чего трое островитян принялись искать выданные англичанам браслеты. Когда недоразумение выяснилось, Ерофеич показал на потускневшие корабельные детали и собственноручно навел блеск на небольшой участок.

— Вот она, ваша медь, — сказал я, наблюдая, как новобранцы принимаются за работу. — Вчера ею за любовь платили, сегодня ее чистят. Настоящие деньги всегда должны обращаться.

Сукин записал расход ветоши. Северцев записал выданную медь. Кажется, на корабле только я один ничего не записывал и потому считался хозяином.

Через несколько дней шестнадцать учеников уже различали команды «стой», «тяни» и «крепи», знали, кому нельзя перечить на вахте, и не мешали опытным матросам во время поворота. Молотобойцы таскали воду, лесорубы осваивали снасти, а семеро гребцов под присмотром Ерофеича понемногу привыкали к парусному хозяйству большого судна. Полноценных членов команды из них еще не получилось, но толпа пассажиров уже исчезла.

Нуку-Хива скрылась за кормой, и «Елисавета» шла к Кантону с сандалом в трюме и семнадцатью новыми людьми графа Толстого. Шестнадцать из них строились на палубе; семнадцатая в это время распоряжалась моими детьми.

Короля, как выяснилось, действительно играла свита — пусть пока еще и по свистку Ерофеича!

Интерлюдия

— Повезло нам, что аборигены не особо разбираются в символике белых людей! — утирая пот со лба просипел Коробицын по-английски. Язык он и раньше знал, а за последние полтора года, когда круг общения с цивилизованными людьми состоял в основном из Робертса и капитанов проплывающих судов, подтянул до весьма приличного уровня. — Иначе пришлось бы таскать грузы по эдакой-то жаре во-о-он от того мыса!

— Почему? — не понял капитан «Эбигейл».

— Да потому, дорогой Уоткинс, что эту бухту объявили табу для всех, кроме русских.

— Как же нас тогда пустили?

— Очень просто! Я сказал, что вы работаете на графа Фёдора Толстого. Так что сейчас ваш корабль, фактически, русский. Словам уважаемых людей тут принято верить!

Американец со скепсисом осмотрел собеседника с ног до головы. Босоногий, одежда вся вытертая и в заплатах, русская рубаха навыпуск слабо сочетается с где-то раздобытой голландской шапкой. Где-нибудь в Бостоне или Нью-Йорке таким бродягой вполне могла заинтересоваться полиция. Просто в целях профилактики, пока не спёр чего-нибудь или кого-нибудь не зарезал.

— Вы не так смотрите! — захохотал русский. — С каждой глыбой льда, куском нанки и особенно — бочонком с гвоздями, ящиком с ножами и прочим железом, что сгружают ваши матросы, уровень уважения существенно прирастает.

— Железа тут больше всего! — скривился американец. — Мы давно уже были бы тут, но… Сначала на подходе к Ситке заметили британскую эскадру, и тамошний правитель Баранов попросил меня задержаться на пару дней, чтобы быть независимым свидетелем. Даже оплатил эти дни. Потом море неожиданно разбушевалось, и мы были вынуждены переждать непогоду в порту. К сожалению, уже бесплатно. И тут с юга заявилась «Юнона». Уж не знаю, что оттуда написали, но Баранов потребовал отдать инструменты калифорнийцам.