В руках аборигенов мелькали луки и длинные копья. В одном каноэ я различил ружьё, затем второе.

Они загоняли масквим к мелководью, где лодки потеряют ход и людям останется только выпрыгнуть на берег. Там их и перебьют.

«Елисавета» ещё не вошла в бухту. До нападающих было далеко для уверенного выстрела, зато достаточно близко, чтобы они успели закончить дело раньше, чем мы успеем обсудить ситуацию. Но я принял решение единолично.

— Сукин, тревога! — гаркнул я. — Право руля! Правим между ними. Пушки зарядить картечью!

Сукин понял меня прежде, чем оцепеневший рулевой успел переложить штурвал.

— Кливер долой! Фок к брасам! — заорал он, перекрывая гул ветра в такелаже. — Пушкарям к орудиям, но без команды, мать вашу, не палить!

«Елисавета» неслась слишком резво. Сохрани мы прежний ход, идущая впереди лодка масквим разлетелась бы в щепки, увенчав спасательную операцию превосходным русским тараном. Я рванулся к борту. Из-за скопившейся у форштевня пены уже вынырнул деревянный нос. Трое гребцов, выхаркивая легкие, почти лежали на вёслах, пока четвёртый отчаянно удерживал раненого.

— Больше вправо! — гаркнул я.

— Куда ещё вправо, Ваше сиятельство? — огрызнулся Сукин. — На берег вылезем, брюхо распорем!

Однако штурвал он довернул. Корпус тяжело качнулся, паруса возмущенно захлопали, теряя ветер. Выскользнув из-под нашего носа, первое каноэ сквомишей оказалось шагах в тридцати от борта — идеальная дистанция для убийственного знакомства.

Ерофеич уже носился по батарейной палубе с зажатой в зубах дудкой. В перерывах между пронзительными свистками он выдавал такие живописные указания насчёт сомнительного происхождения замешкавшихся матросов, что даже я узнал пару свежих анатомических подробностей.

С тяжелым стуком откинулись крышки портов.

Чёрные пушечные жерла уставились прямо в каноэ. Орудия стояли заряженными картечью, расчёты деловито раздували фитили. Одного слаженного залпа хватило бы с избытком, чтобы широкая лодка вместе со всем экипажем стала неотъемлемой, пусть и слегка кровавой, частью местного пейзажа.

Сквомиши мгновенно оценили перспективы. Передний гребец судорожно вскинул весло; остальные зеркально повторили жест. Каноэ потеряло ход, нелепо развернувшись боком, а следовавшие за ним лодки спешно затормозили, едва не устроив свалку на воде.

Лишь последнее каноэ упрямо скользило вперёд. На его носу, картинно расставив ноги, высился рослый воин в накидке, густо усеянной медными пластинами. В одной руке он сжимал короткое ружьё, другой властно указывал курс. То ли пушек в упор не разглядел, то ли свято верил в собственное бессмертие.

— Если выстрелит? — недобро прищурился Сукин.

— Тогда ответим. Пока ждём. Пусть пот прошибет.

Расстояние неумолимо таяло. На батарейной палубе повисла звенящая тишина. Даже Ерофеич прикусил язык, приберегая очередной матерный загиб для торжественного случая.

Рослый сквомиш заглянул в открытый порт, задержал взгляд на тлеющем фитиле в руке канонира, и вся его былая воинственность куда-то испарилась. Ружьё плавно опустилось дулом вниз. Отрывисто рявкнув команду, предводитель заставил лодку резко забрать в сторону.

Пушки «Елисаветы» в очередной раз оказались куда убедительнее моей изощренной дипломатии, не издав при этом ни звука. Обожаю инструменты, работающие без осечек и не нуждающиеся в переводе.

Тем временем спасающиеся лодки масквим, словно испуганные утята, одна за другой ныряли под защиту нашего высокого борта. Две суетливо прижались с подветренной стороны. С третьей ловко подали конец, и матросы втащили стонущего раненого прямо на палубу. Следом, цепляясь узловатыми пальцами за ванты, вскарабкался худой седой старик. Одно ухо у него было когда-то разрублено пополам и срослось этакой причудливой вилкой, зато двигался дед с проворством ошпаренного макака.

Оказавшись наверху, старик первым делом деловито проинспектировал артиллерию, затем с нескрываемым злорадством проводил взглядом отступающие каноэ. Лишь окончательно убедившись, что преследователи ретировались, он соизволил подойти к раненому.

Пуля прошла навылет через мясо чуть выше локтя, чудом не задев кость. Горнер бесцеремонно распорол залитый кровью рукав, обильно плеснул в рану какой-то жгучей дрянью и велел держать бедолагу покрепче. Тот не проронил ни звука, хотя побелевшие пальцы так впились в палубные доски, что едва не оставили вмятины.

Перебросившись со стариком парой фраз, Мезенцев быстро выяснил, что старшего из наших прежних знакомцев в лодках не наблюдалось. Но этот колоритный персонаж приходился тому старику родным братом и среди масквим обладал вполне законным правом говорить от лица всех охотников.

— Сказывает, мы как нельзя вовремя нагрянули, — хмыкнул переводчик. — И ещё жалуется: сквомиши, дескать, напали исключительно из жгучего желания наложить лапы на русские товары.

— А что по этому поводу думают сами нападавшие?

Мезенцев перегнулся через фальшборт. Боевые каноэ и не думали уходить, угрюмо сбившись в кучу у дальней стороны бухты, предусмотрительно держась вне верного ружейного выстрела. Рослый предводитель всё так же статуей возвышался на носу.

— Пока помалкивают. Ближе соваться опасаются!

Причина этого внезапного приступа осторожности недвусмысленно торчала из наших орудийных портов.

— Передай им: если желают потолковать, пусть высаживаются вон на том мысу. Десяток человек, и чтоб без мушкетов. От масквим тоже десяток. Мы встанем между ними буфером.

— А ежели заартачатся и не пожелают?

— Значит, нанесём им непоправимую пользу и причиним добро! — пошутил я. — Растолкуй популярно, что акваторию контролируют наши пушки. Пока мы здесь бросаем якорь, резню продолжить не дадим. А торговать станем исключительно с теми, у кого хватит ума сесть за стол переговоров.

Услышав перевод, седой старик возмущенно залопотал, бешено размахивая руками. Выслушав тираду, Мезенцев со вздохом повернулся ко мне.

— Утверждает, будто торговать дозволено лишь масквим. Мол, мы сами так клялись и божились.

— Чушь собачья, ничего подобного мы не обещали. Уговор был торговать с ними, а не расстреливать из прихоти всех остальных потенциальных клиентов.

Мой ответ старик проглотил без малейшего удовольствия. Его раздвоенное ухо комично дернулось. Запомнить этого хрыча оказалось проще простого: редкий талант выражать крайнюю степень возмущения одним только ушным хрящом дорогого стоил.

На продуваемый ветрами мыс сквомиши соизволили высадиться лишь спустя битый час.

К тому времени «Елисавета», тяжело бряцая якорной цепью, наглухо перегородила бухту. Лодки масквим трусливо жались за её пузатым корпусом. Простреленного бедолагу сдали на попечение Горнера, остальных высадили на почтительном отдалении от вчерашних преследователей. Между двумя враждующими группировками я выстроил жидкую цепь из пятнадцати промышленных, хмуро опирающихся на заряженные ружья. Выходило не трогательное воссоединение братьев, а скорее отрепетированная сходка под конвоем.

Оставив ружьё в каноэ, но принципиально не сняв своей щегольской медной накидки, рослый предводитель сквомишей тяжело ступал по вязкому песку, заметно припадая на изуродованную старым шрамом правую ногу. В жестокой рубке такой боец назад не побежит — банально не успеет.

На берегу уже покоились два гладко обтесанных бревна. Масквим угрюмо уселись на одно, сквомиши заняли другое. Мы расположились в центре этой дипломатической мизансцены. Мезенцев остался на ногах: бедняге предстояло не просто жонглировать тремя наречиями, но и на лету угадывать, в какой момент слово «торговля» плавно перетекает в призыв к немедленному кровопролитию.

Взяв слово первым, старик масквим подробно напомнил о прежнем бартере и лодках, после чего, театрально ткнув кривым пальцем в сторону брига, безапелляционно потребовал виру за пролитую кровь раненого.

Вождь сквомишей выслушал оппонента с каменным лицом, не перебив ни единым звуком. Дождавшись своей очереди, он неторопливо стянул с широких плеч накидку и аккуратно расстелил её на песке, сверкнув тусклой медью пластин.