Меня признали зятем и почётным гостем, которого следовало немедленно накормить. Это было приятно, но бесполезно. Егор стоял рядом, поглядывал на солнце и с каждым новым приветствием становился мрачнее.

— Скажи отцу, что утром мы хотим осмотреть сандаловый лес, — попросил я Моану.

Она повторила просьбу. Тесть ответил не сразу и повёл нас к навесу, под которым уже раскладывали еду.

— Покажет, — перевела Моана. — Завтра, как светло станет.

— И разрешит рубить?

Моана задала второй вопрос и выслушала отца.

— Сначала сам посмотрит, какие деревья ты хочешь, потом решит насчёт рубки.

Вождь распоряжался лесом и людьми, но заранее дарить мне неизвестное число деревьев не собирался. Это было уже понятнее. Сначала тесть хотел увидеть, на что именно положил глаз заморский зять, затем назвать свою цену, договориться и только после этого решит, посылать ли рубщиков. Чёрт, как же трудно вести торг, не только не имея менового товара, но и вообще не зная, когда он появится!

Пока нас усаживали за еду и подводили опоздавшую родню, половина дня ушла. Два отпущенных мне дня таяли, как лёд под тропическим солнцем.

Подарки жёны приготовили давно. Катенуа достались отрез добротной ткани и ружьё — не новое, но ухоженное, с запасом пороха и свинца. Ефимка принёс вдобавок небольшой, укутанный войлоком ящик. Когда крышку открыли, тесть долго держал ладонь над куском льда, потом потрогал его пальцем и потребовал объяснить, как русские сумели обратить воду в камень.

Моана перевела мой рассказ о леднике, погребе и опилках. Отец выслушал, велел расколоть кусок и раздать ближайшим родственникам, но бизнес из-за этого не продвинулся ни на шаг. Подарки оставались подарками от вернувшихся дочерей, даже лёд, уже таявший в чашах с кокосовой водой, не превращал семейный праздник в сделку.

Моана, заметив моё разочарование, взялась исправлять положение. Она заговорила о Гавайях, о Камеамеа и о том, как я бросал топоры. Тея дополняла рассказ жестами, а тесть слушал всё холоднее.

— Ему не нравится, — шепнула Моана по-русски.

— Что именно?

— Что железом кидались. Тут так не делают!

Я посмотрел на сидевших напротив мужчин. Они не восхищались моей удалью. Они подсчитывали, сколько полезных вещей можно было изготовить из топора, который заморский зять ради забавы швырял в деревянный щит. При дворе Камеамеа подобное представление показывало силу товара и ловкость гостя. Здесь оно показывало лишь то, что гость не знает цены драгоценному железу.

Повторять подвиг я, разумеется, не стал. Топоров у меня всё равно не осталось: все тридцать восемь купил король. Трогать корабельные инструменты ради семейного восторга я не собирался.

Выручил Ефимка. Пока мы занимались международной политикой, он нашёл большой горшок и выпросил кокосы, чтобы сварить остаток нашей крупы. Плоды раскалывали камнем, белую мякоть разминали с водой и отжимали через ткань прямо в горшок. Получилось жирное, чуть сладкое молоко. Когда крупа разварилась, даже Катенуа перестал хмуриться и придвинулся ближе.

— Соли бы, — пробормотал Ефимка, пробуя варево деревянной ложкой.

— Ты им сначала без соли объясни, зачем русские нужны.

— А чего объяснять? Кашу сварить не могут — вот и нужны!

Эту часть нашей цивилизационной миссии островитяне оценили. Женщины окружили Ефимку, следили, сколько он льёт кокосового молока, и спорили, кто возьмёт первую миску. Дети ели руками и требовали ещё. Принесли нарезанные гавайские ананасы из дорожного запаса, и их растащили прежде, чем я успел попробовать. Моана сияла так, будто сама изобрела крупу.

Когда поели мужчины, они вытерли пальцы о листья и вернулись к разговору о лесе ровно с того места, на котором остановились. Каша воспринималась приятным подарком от родственника, но не более.

Я ещё подумал: «нет пророка в своем отечестве!» Хотя отечество было не моё, да и пророчеств от меня здесь, слава богу, никто не ожидал. На Гавайях я был человеком, привёзшим железо и лёд на вооружённом судне. На Нуку-Хиве — мужем двух девушек, который надолго увёз их за море и теперь вернул живыми, с детьми и подарками. За это меня готовы были кормить, обнимать и даже, пожалуй, защищать. Торговать со мной Катенуа не спешил.

Судя по взглядам старших мужчин, то, что Коробицына тут надолго оставили одного, сильно ударило по моей репутации.Подарки и сюрпризы лишь слегка исправили положение, и теперь общая оценка звучала примерно так: «ну, бывают зятья и похуже».

Тесть подтвердил, что утром нам покажут лес. Но когда я спросил, можно ли заранее готовить людей и верёвки, он покачал головой. «Сначала смотреть, потом говорить!»

Вечером я отправил на корабль записку: сделка ещё не заключена. Ответ шкипера оказался короче моей записки: срок прежний.

В лес мы вышли с рассветом. Моана и Тея сразу свернули с широкой тропы на едва заметный проход между деревьями. Они помнили дорогу, но впереди всё равно шёл Катенуа: дочери могли найти нужные деревья, а разрешить рубку — только он. За вождём двигались несколько мужчин с топорами и связками верёвок.

Северцев всю дорогу молчал, чтобы не сбивать дыхание. Тропа поднималась так круто, что временами приходилось хвататься за корни. На таком склоне бревно само пойдёт вниз, но доведёт ли его кто-нибудь до бухты целым и сколько народу при этом покалечит — вопрос отдельный.

Коробицын упрямо держался за нами. Мы уже переговорили, я объяснил ему и про войну с тлинкитами, и про угрозу голода. Рассказал и про Уоткинса с его «Эбигейл», с которой я отправил сюда кучу товара. Памятуя мою репутацию, открыто выражать сомнения он не стал, но старался держаться поближе.

Первое сандаловое дерево показала Тея. Ничего примечательного: сероватый ствол под обычной листвой. Егор попросил сделать небольшую зарубку. Один из островитян неохотно снял полоску коры и отделил щепу. Приказчик поднёс её к лицу, растёр древесину пальцами и дал понюхать мне. Тяжёлый, сладковатый запах остался на коже. Именно за эту древесину в Кантоне платили серебром.

— Оно, — сказал Северцев. — Сердцевина хорошая. Но сколько её в стволе, узнаем только после рубки.

Мы прошли дальше. Деревья росли вразброс. Между тонкими стволами попадались подходящие, но к некоторым пришлось бы сначала прорубать дорогу. Попытка оценить будущий груз на глаз напоминала покупку арбуза через забор.

Пришедший с нами корабельный мастер осмотрел склон и сразу охладил наши расчёты.

— Сюда наших людей не нагоняйте, — сказал он. — Они два дня дорогу рубить будут. Нужны местные. Те знают, где верёвку завести и куда ствол спускать. А сколько возьму, решу у берега.

На обратном пути мы остановились у ручья. Вождь сел на камень, его люди расположились вокруг, и начался торг.

Сначала тесть потребовал железо. Не обещания, а ножи, гвозди и топоры здесь и сейчас. Моана переводила отцовские требования, Тея передавала ему наши ответы; обе говорили свободно и лишь спорили между собой, как точнее назвать корабельную пилу.

— Топоров нет, — ответил я. — Те, что привёз, проданы на Гавайях.

Катенуа указал в сторону бухты. На судне, по его мнению, железа было достаточно.

— Это корабельный инструмент. Он не продаётся. Железо я отправил другим кораблём, он уже должен был прийти.

Тесть пожал плечами: значит, заморский гость приехал покупать лес не имея средств для оплаты, только слова о другом корабле.

Я предложил часть оставшегося льда отдать сразу, а при следующем заходе привезти новую партию железа. Топоры, ножи и пилы — в заранее оговорённом количестве. Сейчас Катенуа разрешит срубить часть деревьев и даст людей; мы расплатимся льдом, а потом вернёмся с инструментами.

Лёд заинтересовал тестя, однако он уже видел, как быстро тот превращается в воду. За сандал Катенуа затребовал столько будущих инструментов, что Камеамеа показался мне человеком редкой умеренности, а вдобавок потребовал ещё одно ружьё.