— Если там будет инструмент, — уточнил я.

— Если будет, — послушно повторил Северцев. — Но медь мы примем непременно!

Тея перевела, Моана добавила от себя несколько быстрых фраз, и недоверие на лицах женщин сменилось деловым интересом. Украшения они надели снова, теперь уже прикидывая, сколько железа за них можно будет получить. Одна потребовала кольца вместо браслета. Другая пожелала услышать обещание русских при свидетелях. Через четверть часа медь превратилась в платежное средство просто потому, что за ней стояли мы и наше будущее железо.

— Ну вот, — сказал я англичанам. — Получаете украшения в кредит. Северцев запишет все против вашей премии.

Бейкер перестал улыбаться.

— Против какой суммы, милорд?

— Против той, которую вы получите, если честно отработаете до конца. Аванс есть аванс. Хотели справедливости — распишитесь!

Трое, уже принявшие мои условия и просившиеся в экипаж, спорить не стали. Остальные двое долго переглядывались, но перспектива остаться вечером у очага, пока товарищи исчезнут в темноте, оказалась убедительнее всех моих прежних речей. Они приняли те же условия продолжения пути и будущей премии. Северцев занес каждому медь в книгу, англичане поставили возле имен кривые крестики, после чего все пятеро быстро рассеялись по деревне.

С медным кредитом разобрались к общему удовольствию, но вокруг дощечки уже сидели родственники Катенуа, разглядывая угольные значки. Кто-то спросил, сколько железа получает русский матрос. Потом заинтересовались платой кузнечному работнику. Северцев, разогревшийся от удачной сделки, стал объяснять, что русский человек служит не за гвозди: ему полагаются жалованье и содержание, причем хороший работник получает больше плохого.

Это вызвало новый спор. Один старик никак не мог понять, зачем русскому платить человеку монетой, если за нее здесь все равно не дадут топора. Егор терпеливо растолковал, что служба не заканчивается на Нуку-Хиве, а русский рубль хорош именно там, где его признают.

На острове же будущую плату можно по договоренности обратить в нужный товар. Я слушал и дивился: еще вчера мы продавали железо, а теперь Северцев объяснял публике конвертируемость жалованья. До филиала банка не хватало только вывески и вооруженной охраны.

— А если человек умеет рубить лес? — перевела вопрос Моана.

— Лес на Ситке рубят круглый год, — ответил Егор. — И уголь жгут. Без угля кузница мертвая.

От лесорубов разговор перешел к гребцам, затем стали выяснять, кому доверяют охрану дома и корабля. Я сначала слушал из любопытства, потом устроился удобнее, прислонившись спиной к стене. Северцев чертил на доске новые значки, Тея переводила, а с каждым вопросом вокруг очага садились новые люди. Политэкономия получалась своеобразная, зато доходчивая: человек работает на русского графа и на заработанное получает железо.

Посреди рассуждения о жалованье углежога я уснул.

Разбудил меня Архипыч, сердито трясший за плечо.

— Вставайте, батюшка. Продрогли весь, а барыни давно почивать легли.

— Северцев где?

— Все языком торгует. Поди, теперь до самого утра не закончит!

Я поднялся, разминая затекшую спину, и отправился в дом. Пусть упражняется. Хороший приказчик обязан уметь продать товар, которого еще нет, людям, у которых пока нет денег.

О том, что Егор только что открыл на Нуку-Хиве вербовочную контору, я тогда не догадался.

Утром перед домом стояла толпа.

Сначала я решил, что Катенуа привел народ прощаться с дочерьми, но большинство собравшихся держало в руках свертки, корзины и оружие. Возле стены лежали весла. Двое крепких парней тащили на плечах общий тюк, в который заботливые родственники, похоже, попытались уместить половину острова. Особняком держалась пожилая полная женщина с таким властным лицом, что дети при одном ее появлении перестали носиться вокруг и чинно уселись рядом.

Моана явно гордилась утренним сюрпризом и сразу объявила:

— Мы с папой выбрали людей для тебя!

— Каких людей?

— Хороших. Желающих было очень много, но отец сказал: сперва только семнадцать.

Тея, стоявшая рядом со старшей родственницей, подтвердила число пальцами, чтобы я не надеялся на ошибку перевода.

— Семнадцать куда?

— С нами. В твой дом.

Вот теперь я проснулся окончательно.

Моана начала представлять подарок. Семеро мужчин служили гребцами у Катенуа и его родичей. По местным понятиям гребец не ограничивался веслом: он ставил парус, ходил в морские походы, дрался, охранял вождя и исполнял поручения. Двоих молодых здоровяков родня определила в молотобойцы. Кузницы они отродясь не видели, но плечи имели подходящие, а остальному, по мнению Теи, русские обязаны были научить.

Еще семерых назначили рубить лес и жечь уголь. Почему именно их, жены объяснить не смогли. Вероятно, потому, что все более почетные должности уже разобрали. Последней оказалась та самая пожилая женщина, дальняя родственница обеих моих жён. Ее определили нянькой, хотя, судя по поведению окружающих, она собиралась распоряжаться всем домом.

— Стойте, — перебил я, когда Моана перешла к достоинствам четвертого углежога. — Вы наняли мне семнадцать человек, даже не спросив?

— Не наняли, — поправила Тея. — Выбрали.

Разница, видимо, была принципиальная.

Кандидаты смотрели спокойно и ждали решения. Родственники за их спинами, наоборот, волновались, потому что отправить своих людей с мужем дочерей и королем железа теперь считалось отличной семейной комбинацией. Катенуа стоял чуть поодаль и не вмешивался, предоставив мне право принять подарок или выставить себя дураком перед всем селением.

На берег как раз сошел Сукин с окончательными ведомостями по грузу. Осмотрев весла и мужчин, он сразу понял происходящее лучше меня.

— Фёдор Иванович, нам матросы нужны! — напомнил он.

— Так матросы же, а не семнадцать пассажиров!

— Семеро — уже гребцы. К морю привычные, парус знают. На большом судне, конечно, учить придется, так ведь и русских деревенских увальней учим.

Подоспевший Северцев выглядел не выспавшимся, но довольным.

— А остальные на Ситке без дела не останутся. Там любые руки в цене. Вы сами говорили: людей надо собирать заранее! — присоединился он к уговорам.

Говорил. Вот только представлял это несколько иначе — с конторой, договором и вдумчивым отбором. Вместо этого получил семнадцать родичей жен, уже собравших пожитки и уверенных, что оказывают мне честь.

Однако если отбросить обиду хозяина, чье хозяйство только что поделили без него, предложение выглядело выгодно. Китайских кули пришлось бы нанимать за деньги, везти через Кантон и еще следить, чтобы не разбежались при первом удобном случае. Эти люди сами просились со мной, считали себя связанными с моей семьей и смотрели не на далекую Российско-Американскую компанию, а лично на Федю Толстого.

Семь гребцов могли стать матросами. Двух здоровяков Архипыч со временем пристроит к кузнецу. Остальные освоят топор и углежжение быстрее, чем чиновник успеет написать положение об их найме.

Катенуа тоже ничего не терял: отправляя со мной родичей, он укреплял союз. Моана и Тея получали в доме мужа своих людей. А я — первую собственную команду, не считая Архипыча и Ефимки.

— Хорошо, — решил я. — Поговорим с ними.

Семнадцать собеседований устраивать не стал. Через Моану спросил семерых гребцов, понимают ли они, что «Елисавета» идет далеко и служба на ней подчиняется капитану. Ответил старший: в море командует тот, кому принадлежит судно, а в бою — тот, кто ведет людей. Устройство европейского корабля они не знали, зато не боялись ни моря, ни работы.

Двоим будущим молотобойцам показал молоток и спросил, готовы ли учиться. Один усмехнулся, взял инструмент за самый конец рукояти и без видимого усилия вогнал лежавший на колоде гвоздь по самую шляпку. Архипыч уважительно хмыкнул. С силой у новобранцев все было в порядке.

Лесорубы отвечали сообща. Рубить умеют, уголь жечь научатся. Старшая женщина вопросов не ждала: осмотрела детей, нашла у младшего ссадину на колене и уже распоряжалась Теей, словно та была не дочерью вождя и моей женой, а нерадивой девчонкой. Ее квалификацию подтвердили прямо на месте.