— Все⁈ — неприятно поразился Коробицын.

— Не совсем! Топоры и ножи нам оставили. Гвозди тоже. А вот лопаты, молотки, мотыги и прочий шанцевый инструмент целиком ушли в Форт Росс, как назвали это поселение. Так я нехватку веса добил обычными кованными прутками. Там за это время пару плавок провели, полученную крицу на прутки и перековывали. Возьмёте прутками? Я почти десять пудов привёз!

— Не вопрос! — широко разулыбался местный представитель России. — Всем буду рассказывать, что они — из волшебной печи русского графа. Расхватают, как горячие пирожки. Кстати, а медных браслетов и колец у вас не завалялось?

— Нет. Был небольшой запас, но я его в Калифорнии выменял, у тамошних индейцев хорошо идёт.

— На что сменяли?

— На пару бочонков «огненной воды». Один бочонок для команды оставлю, второй вам отдам. Думаю, пригодится! А медь-то вам зачем?

— Вы не поверите! Наш «дикий граф» превратил её в местные деньги!

*.*.*

Первые три дня после Нуку-Хивы Ерофеич гонял новобранцев так, будто собирался взять ими Пекин.

Шестнадцать островитян уже получили работу. Двоих Ерофеич приставил к судовому кузнецу, семерых гонял со снастями. Остальные учились ходить на вёслах. Русских слов они знали десятка два. Зато команду «Живо!» выучили первой и понимали без перевода.

— Весло ровнее держать! Не дубину ворочаешь! — орал Ерофеич. — Раз-два! Раз-два!

У правого борта, на длинном конце, шёл тяжёлый баркас. Семеро гребцов работали дружно. Только молодой островитянин с узким лицом всё косился за корму. Звали его Тау. Полное имя я пока не осилил.

Между гребками парень следил за длинной волной. Потом посмотрел на облака, на птиц над мачтами и что-то быстро сказал соседу. Тот ответил. Через минуту спорили уже все семеро.

Ерофеич рявкнул ещё громче. Не помогло.

— Пассажирами быть перестали. До матросов им ещё плыть и плыть.

— Погоди ругаться. Может, дело говорят.

Подозвал Моану. Та выслушала спор, переспросила Тау и показала рукой за левую скулу корабля.

— Из-за чего они спорят?

— Один говорит: это — Наоэро. Другой спрашивает, Науру это или нет. Его отец бывал возле такого острова, а сам он нет.

Тау снова заговорил. Теперь медленнее. Моана нахмурилась, дважды заставила его повторить и наконец разобралась.

— Он видел Наоэро мальчиком. Ходил со старшими людьми. Другой знает остров только по рассказам отца.

— И где же этот Наоэро?

Тау ткнул пальцем в пустой горизонт. Никакой земли там не было. Только сизая черта воды да стая птиц, уходившая в ту же сторону.

— Говорит, скоро увидим.

Ерофеич хмыкнул. Для человека, привыкшего верить компасу, берег, найденный по птицам, выглядел колдовством. Однако ругаться перестал.

К полудню над морем показалась тёмная полоска. Сперва её приняли за тучу. Потом из воды выросли пальмы.

Поднявшись на шканцы, я застал Сукина над картой. Капитан уже сделал отметку и теперь сверял широту. Вид у него был недовольный. Незваные острова мешают мореплавателю почти так же, как незваные ревизоры — купцу.

— В девяносто восьмом году Ферн здесь проходил. Назвал остров Приятным.

— Как открыл? Люди здесь с незапамятных времён живут.

Моана произнесла это совершенно серьёзно. Сукин поднял на неё глаза, подумал и снова уткнулся в карту.

— Для европейских карт открыл, — пояснил он. — Якорной стоянки не отметил. Вокруг риф. Подходить станем осторожно.

Науру. Название стукнуло в голове, словно костяшка по столу. В девяносто четвёртом, среди ваучеров, красной ртути и акций МММ, один знакомый деятель ввёз удобрения с Науру. Тысячу тонн птичьего дерьма по цене хорошей иномарки за вагон. Сделка прогремела на всю Москву, а за коммерсантом навсегда осталось прозвище Король гуано.

Тогда я над ним смеялся. Теперь было не до смеха. Гуано. Азот. Селитра. Порох! Королём гуано мне становиться не хотелось. А вот звание короля пороха звучало куда почтеннее!

— Александр Степанович, надо высадиться.

Сукин даже головы не поднял.

— Не надо.

— На пару часов. Один баркас.

— До Кантона у нас путь неблизкий. За кормой может идти Фрейзер. Перед носом риф, которого нет на карте. А в трюме ваш капитал, граф. Весь, если не считать долгов.

С последним спорить было трудно. Сандал в трюме принадлежал мне, кредиторам и Господу Богу. Причём доля кредиторов росла быстрее прочих.

— На берегу может лежать кое-что, что дороже всего сандала.

— Золото?

— Лучше. То, без чего не стреляет ни одно ружьё.

Капитан, наконец, посмотрел на меня.

— Селитра?

— Возможно.

Слово «возможно» Сукину не понравилось. Мне тоже, а что делать? Вообще-то в коммерции уверенный голос часто стоит больше точных сведений, но своим лучше честно признаваться, когда ты не уверен. Тогда неизбежные промахи не бьют по авторитету.

— Один баркас, — решил он. — До вечерней вахты вернуться. Через риф поведёт ваш островитянин. Господин Тилезиус поедет с вами. Если течение усилится, отзову пушечным выстрелом. Возвращаетесь без промедления, ясно? Я, разумеется, за вами вернусь. Но тогда мы потеряем лишний день. Это как минимум!

— Понятно! — согласился я. Терять дорогостоящие дни мне тоже не улыбалось.

— Уточняю: я не согласия прошу, Фёдор Иванович. Это приказ капитана!

Пришлось кивнуть. В коммерческих делах распоряжался я. На палубе — он. Полезное разделение властей, особенно посреди океана.

*.*.*

К острову пошли после полудня. Тау сидел на носу и показывал рулевому проходы между коралловыми пятнами. Дважды заставлял брать правее, хотя вода казалась чистой. Один матрос начал ворчать. Через миг под веслом мелькнули белые зубья рифа, и ворчание прекратилось.

Навстречу вышли три узких каноэ. Сидящие в них мужчины оружия на виду не держали, хотя оно могло лежать на дне лодки. Моана окликнула их. Ответили быстро и непонятно.

Полинезийские языки оказались роднёй, которая давно разъехалась и перестала писать друг другу. Отдельные слова Моана ловила. Тау понимал немного больше. Остальное объясняли руками.

Подарки помогли лучше любого словаря. Два железных ножа, связка рыболовных крючков и красная ткань превратили высадку из вторжения в торговую прогулку. Нам разрешили набрать образцы у берега и на каменной возвышенности. В селение я не полез. Время шло, а любопытство местных росло.

Тилезиус командовал сбором с важностью лейб-медика при вскрытии императора. Отдельно велел брать свежий помёт, старые слежавшиеся пласты и белёсый камень под ними. Каждый образец заворачивал в парусину и помечал углём.

— Здесь, граф, можно найди не совсем то… что вы хотеть!

— Вы сначала найдите. Желать буду потом.

Сам я работал лопатой. Под тонким верхним слоем шёл твёрдый светлый пласт. Его пришлось крошить кайлом. Камень выглядел небогато. Но руда вообще редко лежит с вывеской «миллион рублей».

Тау тем временем исчез за пальмами. Ерофеич уже потянулся к ружью, когда парень вернулся с двумя местными стариками. Один принёс ещё кусок породы. Второй долго показывал на птиц, затем на землю и на дождевые тучи.

— Что он говорит? — спросил я.

Моана посоветовалась с Тау.

— Птицы оставляют белый камень. Вода уносит мягкое. Камень остаётся.

Тилезиус сразу потребовал повторить. Старик повторил жестами. Учёный присел, растёр крошку между пальцами и убрал ещё одну пробу.

С моря донёсся пушечный выстрел.

— Всё, ваше сиятельство, — объявил Ерофеич. — Александр Степанович ждать не обещался.

— Ещё пять минут!

— Он приказал немедленно и без разговоров.

Вот ведь зараза! Поймал меня моими же собственными словами. До баркаса донесли четыре мешка. Тау снова сел на нос. Обратный проход он нашёл без заминки, хотя солнце било в глаза, а прилив уже прикрыл часть рифа. У борта «Елисаветы» Сукин встретил нас молча. Посмотрел на мешки, на часы и только потом кивнул Тау.

— Этого поставьте учеником к рулевым. Пусть сперва выучит команды.