— А если граф Толстой решит поднять над вашим домом русский флаг?

Дон Диего выдержал короткую паузу.

— Тогда договор закончится, и это место перестанет быть моим домом.

Ответ мне понравился. Наш номинал не изображал беспомощного дурака и не пытался отрицать очевидную зависимость от русских. Но он провёл черту, до которой был готов отвечать. Как ни странно, это только повышало его эффективность, теперь местная власть видела в нём не соломенное чучело, а человека с собственным интересом.

— Вы понимаете, дон Диего, что отвечать придётся вам? — уточнил губернатор. — Не графу, который на днях поднимет паруса. Вам — собственным имуществом. А если этого окажется мало, то и свободой.

Дон Диего, надо отдать ему должное, не дрогнул:

— Понимаю!

Теперь имя Диего перестало быть простой вывеской: Арильяга только что принял его в качестве залога.

— Я не прошу закрывать глаза, ваше превосходительство, — вступил я. — Напротив. Проверяйте нас через человека, который подчиняется вашим законам. Пусть дон Диего сообщает коменданту число людей и состав грузов. Оружие можно учитывать отдельно. Пусть ваш представитель приезжает и смотрит. Вам нужен порядок, а нам — возможность работать.

— А какая выгода Испании от вашей работы?

— Продовольствие и ремонт для судов. Кроме того, торговля оставит здесь деньги. Сейчас азиатские товары всё равно доходят до ваших владений — через Манилу и Акапулько либо в трюмах иностранных контрабандистов. Только казна с этого получает меньше, чем могла бы. Если поток нельзя остановить, его лучше пустить через известное место и брать пошлину с записанного товара.

— Вы предлагаете мне узаконить контрабанду?

— Предлагаю превратить её в торговлю.

Аргуэльо снова кашлянул. На этот раз губернатор бросил на него быстрый взгляд, но разговор не прервал.

— Торговля не накормит колонию, если здесь нечего продавать, — возразил Арильяга.

— Вот именно. Лангсдорф считает, что здешний климат и почвы подходят для тутовника. Будет тутовник — со временем появится и свой шёлк! Так уже было в Испании и на Юге Франции. Подсолнечник сейчас выращивают как украшение, но он может давать масло, которое русские поселения охотно купят.

Он скривил рот.

— Для этого требуются мастера, крестьяне и деньги!

— Ни мастера, ни деньги не заводятся там, где любую новую культуру сначала запрещают, а потом требуют доказать её пользу! — парировал я.

— Для всего этого нужны годы!

— Разумеется! Зато запрет действует мгновенно и на многие десятилетия!

Губернатор ненадолго замолчал. Из зала донеслись гитара и смех. Праздник продолжался, словно рядом не решали судьбу маленького северного поселения. Арильяга посмотрел сначала на Диего, потом на Аргуэльо.

— Я не верю, что русские тратят столько сил из одной любви к калифорнийской капусте.

— И правильно делаете, — согласился я. — Мы любим прибыль. Именно поэтому с нами можно договариваться. Англичанин, который хочет захватить бухту, скроет пушки. Купец, который хочет заработать, покажет счёт и начнёт торговаться о пошлине.

— А русский граф?

— Русский граф сначала поторгуется, а потом покажет счёт.

На этот раз губернатор всё-таки улыбнулся.

Дальше торговались уже не о великих принципах, а о формулировках, и это был верный признак близкой сделки. Арильяга не признавал никакой русской территории и не разрешал крепости. Северное место считалось хозяйством дона Диего. Русские могли работать там по договору и снабжать свои суда, но берег оставался без пушек и нового вооружённого отряда. Поднять флаг позволялось только с ведома испанской власти. Диего обязывался сообщать Аргуэльо число иностранцев и состав каждого пришедшего груза, причём оружие учитывалось отдельно. Комендант либо его человек получал право осматривать склады и постройки.

Губернатор поднял бокал.

— Мы договорились! Я не запрещаю хозяйство дона Диего и не препятствую ограниченному снабжению русских судов. Но это не разрешение на русскую колонию, граф!

— Я услышал, Ваше Превосходительство.

— Надеюсь, что и поняли?

— Ещё лучше. Вы оставляете себе право всё остановить, а я получаю время доказать, что вам выгоднее этого не делать!

— За ваше здоровье, граф Толстой. Полагаю, оно вам понадобится!

Мы выпили. Разрешения делать, что захочу, я, разумеется, не получил. Зато у меня теперь есть месяцы работы и законный предлог для снабжения. Испанский владелец давал власти возможность контроля, а значит, хозяйство пока оставляли в покое. Плохой ли это результат? В девяностые за такую крышу отдавали половину бизнеса и ещё благодарили, что не отобрали вторую.

Дон Диего возвращался к гостям уже не просто номиналом. Теперь на нём держалась вся внешняя законность предприятия, и губернатор лично назвал цену ошибки. Я догнал его у входа в зал.

— Если станет слишком опасно, скажите мне об этом, — произнёс я тихо. — Вы имеете право выйти из дела.

— И оставить вам всё предприятие? — усмехнулся он. — Нет, граф. Теперь я тем более намерен проследить, чтобы вы не разорили моё хозяйство.

Вот и прекрасно. Настоящий партнёр отличается от подставного лица тем, что относится к общему делу, как к своему.

Через два дня «Елисавета» снялась с якоря и легла на северный курс. «Юнона» пока оставалась в Калифорнии. Я не собирался уводить оба судна и оставлять за спиной хозяйство, которое только что с таким трудом прикрыл именем дона Диего и терпимостью губернатора.

Перед отплытием пришлось ещё раз собрать старших. Условия Арильяги я изложил без дипломатических украшений: берег оставался без пушек, число людей не менялось без согласования. Все грузы следовало записывать, испанскому представителю — не мешать! О золоте молчать, учёт вести по-прежнему. Если кто-нибудь решит, что его личный карман надёжнее общего ларца, я по возвращении устрою отдельную ревизию вместе с поркой.

Дон Диего принял книги хозяйства, Аргуэльо — список людей и оружия. Оба выглядели одинаково серьёзно, только по разным причинам. Один теперь отвечал за предприятие перед Арильягой, другой следил за исполнением его условий. Идеальный баланс сдержек и противовесов: каждый присматривает за каждым, а работа тем временем идёт.

*.*.*

Переход мы не форсировали. «Елисавета» шла вдоль берега, при удобном случае спускала промысловые лодки, и охотники добывали морского бобра. Дорога обязана была хотя бы частично оплачивать себя. Я вообще не понимал людей, которые умудряются путешествовать и при этом только тратить деньги. Это не путешествие, а расточительство с красивыми видами.

После напряжённых дней я радовался ровному ветру, который нёс судно вдоль берега. Под скрип корпуса матросы занимались привычной работой, а мои мысли, наконец, отлипли от калифорнийских дел.

В трюме ехали подарки для жён: апельсины и лимоны, к ним — вяленые персики с яблоками и изюм. Там же недовольно мычали коровы, мекало несколько коз и время от времени возмущённо хрюкали свиноматки, явно считавшие морское путешествие нарушением всех данных им от рождения прав.

Я представлял молоко для детей и свежий творог. Если повезёт, будет ещё и масло. От молока я быстро дошёл мыслью до молочного пунша. Иван наверняка сделает его с ромом или пряностями, а для особо нежных желудков добавит яйцо. Мирный домашний быт вообще удивительно хорошо представляется через еду и выпивку. Вероятно, потому что всё остальное в моей жизни слишком часто заканчивалось стрельбой.

Очень хотелось узнать, как масквим пережили зиму, напомнить им о прежней договорённости, а при минимальной удаче — закупить у них новые шкуры и выменять свежего мяса. Хорошая торговля нуждается в регулярности.

Их бухта открылась после полудня. Сначала всё выглядело спокойно: серое море упиралось в тёмную полосу леса, над берегом тянулся лёгкий дым. Потом вперёдсмотрящий закричал:

— Лодки прямо по курсу!

Я поднял трубу. Небольшие охотничьи лодки масквим торопливо шли к берегу. Люди гребли из последних сил, постоянно оглядываясь назад. За ними двигались широкие боевые каноэ, набитые воинами, над бортами лодок часто поднимались вёсла. Сквомиш заходили с двух сторон, отрезая охотников от открытой воды.