— Сочувствую, Николай Феликсович, — сухо ответила я. Думаю, не так и сильно он расстроился отмене брака с нелюбимой женщиной. А вот его родня окончательно похоронила идею породниться с императорской семьей.

Юсупов кивнул, выдохнул, собираясь с силами:

— Возможно, мое предложение покажется вам оскорбительным… Но мой брат. Тонко-чувствующая натура. Он сильно переживает несправедливое обвинение отца. Да, я уверен в его невиновности.

Вот сейчас мне открыться бы. Сказать: «Я знаю, что ваш отец не убийца и готова вам помочь», но вместо лица Николая перед мысленным взором возникло лицо Феликса с его змеящейся на губах улыбкой: «Желаете войти в доверие, Мария Павловна? Заслужить расположение одного из нас? И вашим, и нашим, да, дорогуша?».

Да и что мое слово против слова отца?!

И я тряхнула головой, прогоняя ненужное желание.

— Поэтому… — запнулся Николай, от волнения принявшись терзать котелок в руках, — я хочу предложить вам свою кандидатуру вместо него. Вам же все равно за кого выходить замуж? — взглянул он на меня с вызовом. — Отец поровну разделил между нами состояние. Мне хватит денег, чтобы оплатить долги вашего отца.

Как я не споткнулась и не упала, услышав это вопиюще неприличное предложение, понятие не имею. Остановилась на перекрестке, пропуская едущую по улице пролетку. Возница окинул нас одобрительным взглядом. Да, мы неплохо смотрелись вместе с Юсуповым старшим, но в данный момент мне хотелось развернуться и залепить ему пощечину.

Нельзя быть столь благородным, когда другие пытаются тебя сожрать.

— Благодарю за щедрое предложение, — с сарказмом произнесла я, приседая в неглубоком реверансе. Глянула с насмешкой, пряча за ней жалость. — Однако список моих женихов уже утвержден его императорским величеством. Я не могу пойти против его высочайшей воли.

Краска бросилась в лицо Николая, взгляд сделался больным.

— Я не предлагаю вам выбирать. Оставьте мальчиков в покое. Возьмите меня, — шагнул он ближе, и был остановлен зонтиком Вильгельмины, который она ловко просунула между нами.

Между слов читалось: «Берите меня, моя жизнь все равно кончена. Любимая женщина в браке, а никто другой мне не нужен».

— Исключено, — холодно проронила я.

Вся партия уже расписана. Карта Николая лишь внесет хаос в игру.

Он все понял. Взгляд заледенел. От него внезапно пахнуло могильным холодом, и котелок в руках осыпался пеплом. Я испуганно отступила, а Вильгельмина распахнула рот, готовясь позвать на помощь, но Юсупов уже взял себя в руки.

— Тогда желаю вас предупредить, что мой брат совершенно вас не выносит. Если вы рискнете переступить порог нашего особняка, он превратит вашу жизнь в ад. Обещаю.

Прекрасно. Тогда его сиятельству не стоит знать о том, что именно это я и собираюсь сделать меньше, чем через неделю, правда, в образе Аксиньи. Надеюсь, ей ад никто не будет устраивать.

— Всего доброго, госпожа Демидова, — он попытался надеть несуществующий уже котелок, растерянно посмотрел на пустую руку, поднесенную к голове. Беззвучно выругался и широким шагом двинулся по улице прочь от нас.

— Unerhört! * — высказалась с негодованием Вильгельмина. — Наглец! Ваш царь совсем их распустить.

Скорее наоборот, — подумалось мне. Николай Второй пытался всех собрать и примирить. Один только созыв Государственной думы чего стоил. Свести под одной крышей левых и правых, аристократию, мещан, крестьян, рабочих и автономистов — сама по себе безумная идея. В итоге кроме ругани ничего не вышло. Нынешняя, третья, работала уже года два под надзором Столыпина. И даже успешно. В газетах регулярно появлялись отметки о принятых ими законах.

— Если батюшка узнает об этом инциденте — сильно расстроится, а ему и так сейчас нелегко, — проговорила я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Фрау недовольно поджала губы. Она находила особое удовольствие в доносах на меня и считала это частью работы, но здоровье Павла Александровича заботило ее не меньше, чем свое. Надеюсь, сдержится и промолчит.

Следующие дни прошли в сборах. Не так это и просто вывезти часть двора на лето в поместье. Слуги метались по лавкам, забирая готовую обувь, платье, белье, отрезы тканей. Как обычно — дел перед отъездом образовалось с избытком.

Я сидела в будуаре, слушая, как в спальне переругиваются Аксинья с Ведьмой. Последняя не могла не вмешаться, и сейчас они выясняли, сколько платьев следует мне взять с собой. И нужно ли выходное, которое мне пошили перед смертью Элима. Или достаточно будет черных траурных платьев и одной, тоже черной юбки с длинным шлейфом.

— Ну и зачем ей это роскошество? — горячилась Аксинья. — Перед свиньями красоваться? Возьмем белых воротничков и манжетов. Пришьем — вот и будет красота. Можем еще серое взять — в полоску и белое — на жару.

— Найн, — не соглашалась Вильгельмина. — А если женихи или их родня с визитом?

— Эти-то? — насмешливо фыркнула Аксинья, однако затем до меня донеслось ее задумчивое: — А ведь правы вы, фрау. На словах они убить нашу барышню готовы, а сами-то… Словно пчелы на мед вьются. Как у вас говорят: «От ненависти до любви один лишь шаг», — с гордостью процитировала Аксинья, услышанную откуда-то фразу. Явно из французского романа. Сама Аксинья читала с трудом, но среди горничных были те, кто устраивал чтения вслух по вечерам в людской. Я же сама им книги и давала.

— А у вас говорят: «Насильно мил не будешь», — блеснула Ведьма знанием русских пословиц.

— Так-то так, но платье на всякий случай возьмем, — согласилась Аксинья, пробормотав что-то о свиньях, которые не видят девичью красоту, так пусть ослепнут от красоты наряда.

И они перешли к спору о следующей части гардероба: шляпкам.

А я сосредоточилась на своем занятии. Для исполнения плана мне нужен был паспорт, выписанный на Аксинью. Позаимствовать его удалось лишь вчера, когда экономка готовила документы для отъезжающих в Вышневец, вытащив их из сейфа и сложив в шкаф.

Не представляю, как совершали побеги в прошлом женщины высокого положения, еще и без доверенной горничной под рукой. Веревку взять — уже проблема. Каждый любопытствующий поинтересуется: «А зачем барышне она, собственно, понадобилась?».

А мне нужна была масса вещей: простое белье, крестьянское платье: рубаха и сарафан, платок, обувь. Еще желательно тонкий тулупчик, так как апрель был холодным.

Но сначала документ. Бланк на гербовой бумаге я взяла у отца. У нас сохранилось несколько штук для собственных крестьян. Он был устаревшего образца, однако все еще действовал на территории Российской империи.

Хорошо, что паспорт не был заверен магически — для мещан и крестьян власть ограничилась бумажным бланком. Вот у меня в паспорт была зашита капелька крови, запечатан оттиск с ауры, и даже фотография имелась, ибо, одаренная. Для нас и учет строже, и ответственность выше.

С внесением данных в паспорт все было просто. Я задумчиво постучала кончиком пера по губам и написала: девица среднего роста, волос рыжий, вьется. У настоящей Аксиньи он был темно-русым, у меня светлым, красивого пшеничного оттенка. Бабка, когда была в настроении, говорила, что моя мать этими волосами барина и приворожила, зато цвет глаз у меня, как у покойной барыни — ярко-голубой. А вот у Огневушки — чисто костер на голове. И когда я получу ее личину, стану рыжей Аксиньей.

С печатью возникли сложности. Конечно, я использовала малахит и сделать из него печать без ручной резки оказалось труднее, чем писалось о подчинении камня в учебниках по магии.

В нашей библиотеке были собраны дневники прошлых поколений Демидовых, которые щедро делились с потомками секретами овладения даром. Отец надеялся, что Элиму эти труды пригодятся, но единственным тайным читателем по ночам у них была я.

Кроме записей Демидовых моей добычей были и учебники по общей магии, принадлежавшие Элиму. Думаю, я могла бы смело поступать в магический университет сразу на второй курс, но, увы, корона и слышать не хотела о том, чтобы допустить женщин к овладению магией. Учительствовать — пожалуйста. Машинистками — допустимо. Больницы — только приди. Даже газеты уже брали женщин в штат и печатали их заметки. Но магия оставалась той вершиной, за которой властным мужам чуялся хаос и развал страны.