— Помню я, — обиделась Огневушка и тут же попыталась крутануться. Остановилась на пол обороте и вцепилась в платье, словно в спасательный круг.

Похоже, следующий месяц будет сложным для нас обеих.

С огромным трудом я поднялась. Голова кружилась, меня знобило, в теле поселилась слабость.

По-старушечьи медленно я преодолела пару шагов до туалетного столика, без грации плюхнулась на пуфик и всмотрелась в собственное отражение.

Ну что сказать… На Аксинью я походила лишь отчасти. Нос увеличился, став прилично большим. Эдакая картофелина на пол лица.

Я ткнула в него пальцем. Помяла, и он тут же покраснел.

За спиной хихикнули.

— Проверяешь, не отвалится ли? Не бойся. Твой нос — моя гордость. Смотри, какой внушительный вышел!

— Твоя гордость похожа на картошку, — буркнула я, отводя руку и разглядывая себя дальше. Щедро усыпанные веснушками скулы стали шире, брови — гуще, а губы полнее.

— Зато никто не узнает, — заметила Огневушка. Она вертела в руках тонкие чулки с таким видом, словно те были ядовитыми змеями.

Я вздохнула. Да, не узнает. Но когда смотришь на себя в зеркало и видишь чужое лицо, становится не по себе. Словно у меня отняли жизнь. Впрочем, когда та принадлежала мне? Разве что в далеком детстве, когда я свободно носилась по лугам или убегала плескаться на мелководье в речке.

Я провела рукой по волосам. Те были жесткими, непослушными, сбивались в пружинистые колечки, торчащие в разные стороны. Такое богатство и расчесать будет непросто не то, что уложить.

А вот глаза остались мои — нежно-голубые. В целом вышло ярко и даже дерзко, с характером. Боюсь, с такой приметной внешностью меня запомнит каждая собака, не то что дворник.

Ладно, хватит жалеть по белоснежной коже и светлым волосам. И я потянула шнуровку — переодеваться.

Простое темно-синее шерстяное платье окончательно убедило меня в том, что все происходящее не сон.

Огневушка вытащила из-под кровати потертые сапоги, поставила рядом с не менее потертым саквояжем.

Старый, явно отслуживший не одному хозяину саквояж я откопала на чердаке, и он уже ждал меня. В нем были сложены мои скромные пожитки: платья, юбка, блузки, несколько платков, белье, пара обуви — летней и мешочек с медяками.

Кошель с серебром я положила во внутренний мешочек, который спрятала между платьем и нижней юбкой, пристегнув его булавкой к поясу.

Накинула платок на волосы, а полушубок на плечи.

Вот и все. Я готова стать служанкой, хотя, кажется, никогда не буду к этому готова.

— Если что-то пойдет не так, — тихо проговорила Огневушка, — я почувствую. Ты знаешь.

— Знаю. Я дам тебе знать, как слажу здесь все. Или ты сама узнаешь из новостей о моем провале, хотя до Вишневца те доходят со скоростью, словно он на краю света расположен. Если все пройдет хорошо — буду ждать тебя с мастером здесь, в Петербурге. Если нет — езжайте сами к Хозяйке. Деньги на билеты у тебя есть.

Огневушка смотрела внимательно, и от того, что я глядела в собственное лицо, мне становилось не по себе.

— У тебя все получится, — мягко проговорил мой фамильяр, — твой огонь силен. Он справится. А я обещаю проследить за юным мастером и доставить его в целости и сохранности.

И она шагнула ко мне, порывисто обняла, обдав теплом.

— Будь осторожна, — напомнила она о том, что я остаюсь без ее защиты.

— С Богом, — кивнула я, поднимая с пола чемодан. Мне оставалось только шагнуть за порог комнаты, незаметно покинуть особняк и стать Аксиньей.

Глава 6ч2

Раннее субботнее утро было напоено свежестью. На пустынной улице ветер мел мелкую пыль. Желтый свет электрических фонарей по-доброму разгонял тьму. Над соседней крышей чайки затеяли громкую ссору, а потом, крича на ходу друг другу оскорбления, полетели в сторону Невы. Им вслед неодобрительно фыркнула дремавшая у тротуара лошадь. Извозчик посмотрел на меня с надеждой, но я не спешила призывно махать ему рукой, и он потерял ко мне интерес.

А я стояла, оглядываясь и улыбаясь.

Первый раз за последние годы без надзора. Предоставлена сама себе. Захочу — пойду направо. Пожелаю — налево. Или выпью кофий, обязательно с сахаром. Никто не одернет, не скривит неодобрительно брови.

И я улыбнулась еще шире. Подняла чемодан. И решительно зашагала по улице.

Свобода словно крылья за спиной подарила. Я шла, улыбаясь рыжей тощей кошке, вылезшей из подворотни. Дворнику со столь шикарной бородой, что он мог бы ею мести улицу, если бы захотел. Будочнику, охраняющему покой Мариинского дворца.

В Исаакиевском соборе зазвонили к ранней заутрене, и я решительно повернула в ту сторону. Была Лазарева суббота — и хотя батюшка охладел к церкви, посещая лишь главные праздники, я любила бывать в церквях. К тому же в соборе прилично находиться и барышне Демидовой, и служанке Аксинье. Спокойно, не привлекая внимания, дождусь там часа, когда можно будет постучаться к Юсуповым.

Собор встретил меня высоченными мраморными колоннами. Я не удержалась, подошла к своей любимой — третьей от входа — и нежно погладила. Та отозвалась теплом — словно старую знакомую встретила.

Народу было немного — и храм до самого купола был наполнен почтительной тишиной, пахнущей ладаном.

Последние выходные перед Пасхой. Дальше наступала Страстная неделя строгого поста.

Свеча в моей руке пахла воском, а строгие лики с икон, казалось, смотрели с одобрением.

Постепенно храм оживал. Все чаще стучала входная дверь. Шаркали ноги. Кто-то давился кашлем. Кто-то о чем-то настойчиво шептал служке.

Я отошла в угол, к иконе Божьей матери. Поставила чемодан на пол, поправила платок на голове.

Зажгла свечу. Огонек в руке затрепетал, подбадривая: правильно поступаешь. Невинные души спасаешь.

Тишина окончательно рассеялась, и в ней монотонным басом загудел голос чтеца. Начались часы.

А я смотрела на огонек свечи и вспоминала другой. Масляная лампа в моей руке была старой, с извилистой трещиной на стекле и сильно закопченной, но света давала достаточно, чтобы не переломать себе ноги в ходе старой штольни. В другой руке я сжимала кусочек малахита, который — как болтали деревенские — мог защитить от гнева Каменной девы, ведь та не терпела женщин.

Стоял душный, жаркий август. Закончился покос. Начался сбор урожая.

Тем летом меня чудом спасли из омута приезжие барчуки, и я дала клятву, что не позволю больше никому себя убить.

Я знала, что мой отец барин, догадывалась, что маг, хотя напрямую мне этого никто не говорил. Деревенские вообще остерегались упоминать магию, суеверно крестясь, словно одно лишь слово могло навести порчу.

В тот день детвора собиралась в ночное — попасти коней, посидеть у костра, запечь картошку, а днем — в дальнем лесу пособирать ягод, и я сказала матушке, что иду с ними.

Сама же сложила в котомку еды, фляжку с водой, веревку, старую лампу, угольки, бабкин шерстяной платок, старые ботинки и отправилась в заброшенные штольни.

Порой мне казалось — то были две совершенно разные «я». Одна — самонадеянная, глупая, думающая лишь о себе и жаждущая магической силы. Вторая — раздавленная смертью матери, винящая себя в ее гибели и ненавидящая собственный дар.

Много позже наставницы в пансионе рассказали, что силу нельзя подарить, лишь пробудить то, что спит, и что именно желание моей матери не возвращаться в Петербург стало причиной ее гибели. Мне оставалось лишь гадать о мотивах ее поступка.

Тогда, в десять лет, я была уверена, что поступаю правильно. Бесстрашно шла по узкому проходу заброшенной штольни, рисуя на стенах угольком стрелки и громко зовя Каменную деву.

Шла, замечая, что стены начинают переливаться зеленым. Слышала, как вдалеке звонко стуча, падают на камень капли, и в этот звук вплетается тихое пение, от пронзительности которого щемит сердце, а на глаза наворачиваются слезы.

Я остановилась, положила ладонь на стену. Та была теплой, как бок коровы, и под пальцами чувствовалась пульсация, словно там билось чье-то сердце.