— Это я-то вражья сила? — истошно заверещал домовой, злобно подпрыгивая, как мячик. — Да я тебя… Да я тебе…
Я поймала его за шиворот в момент прыжка, подняла к лицу. Н-да, помыть бы его, а то и правда весь в пыли.
В носу нестерпимо засвербело от запаха пересушенного сена — не домовой, а сеновал ходячий.
— Ничего ты мне не сделаешь, козявка из пыли, — заявила я уверенно и, не удержавшись, чихнула — и в тот же миг в пальцах осталась пустота.
— Упустила, раззява! — раздалось торжествующее из левого угла.
— Угомонись, суседко, — урезонивающе проговорил хранитель. — Дело не простое. Разбирательства требует.
— Все тебе «непростое», — заверещало из другого угла. — Пока думать будешь, твой дом по камушкам разберут, а хозяев в каталажку упекут. Или заснешь, как тогда.
— Как тогда? — насторожилась я.
— Вы посмотрите на нее, лиса хитрозадая. Уже выспрашивает! — с упреком донеслось с потолка, и на меня сверху посыпалась какая-то труха.
— Гнать ее надобно! Приличные люди под личинами по домам не ходют!
А еще приличные люди обманом по поддельным документам на работу не устраиваются… В этом домовой был прав.
— Я помочь хочу, — проговорила. — Спасти вашего хозяина. Клянусь, слова мои правдивы.
И я вытащила из кармана передника маленький ножик — как знала, что пригодится — уколола палец и сбросила на камень пару капель крови. Алые точки полыхнули и впитались в него, словно в сухую землю.
— Сильный дар, хороший, — одобрительно прогудел хранитель и посветлел. Похоже, нынешние хозяева беднягу кровью не баловали. Оголодал.
— И только-то? — разозленно спросил домовой. — Ты лучше скажи, врет эта рыжая или нет.
— Правду говорит, — выдохнул камень, светлея еще больше и заставляя лишайник на боках потемнеть и осыпаться на пол.
— Тю-ю-ю, — разочарованно протянул домовой. — Обдурила небось.
— Вам, уважаемый, везде ложь мерещится, — с сарказмом заметила я, убирая нож и останавливая кровь. — От пыли совсем чутье потеряли.
— Что ты мне пылью в нос тыкаешь?! — и перед моим лицом повисла густая паутина, а на ней — жирный такой паук. Мы с ним ошалело посмотрели друг на друга. Паук явно не понимал, куда делся столь любимый им угол, а я не знала, как ему помочь.
— И даже визжать не будешь? — с исследовательским интересом уточнил домовой у меня за спиной.
— А надо? — спросила мрачно. Деревенских пауком не напугаешь. Мне даже мышь не страшна.
— Тьфу! — разочарованно сплюнул домовой, и паук исчез так же стремительно, как и появился.
— Оставь ее, — властно приказал хранитель. Хлынувший от него поток силы даже меня придавил к полу, а домового, кажется, просто размазал, потому как с потолка донеслось сдавленное хрюканье, затем хлопок и в комнате воцарилась тишина.
А у меня закончились силы, усталость навалилась такая, что я села на пол, вытянула ноги, спиной прислонилась к теплому боку камня.
— Не вини его, дева, — раздалось сочувственное в голове. — Не злой он.
— Просто немытый, — согласилась я со смешком.
В болото домового. Он, конечно, пакостник, но серьезно помешать мне не сможет, да и прямо против воли хранителя не пойдет.
— Расскажи о себе, дочь камня, — мягко попросил хранитель, окутывая исцеляющим теплом.
Давненько, видно, к нему никто не ходил. Соскучился по человеческой речи.
А мне вдруг захотелось поделиться тем, о чем не рассказывала никому…
Глава 8ч2
И я начала вспоминать то, что всем сердцем хотела забыть.
Жирным ядовитым жуком врезалась в память тетка в ярко-красном платке, которая больно сжала мне плечо и оттащила в угол перрона — подальше от толпы.
Был поздний вечер, мы только что протряслись почти два часа в поезде до Нижнего Тагила, и я была ошарашена и городом, и обилием народа. В воздухе висела мелкая угольная пыль, смешанная с запахом горячего машинного масла. Пахло гарью, серой и чем-то жженым.
На перроне уже стоял состав до Перми, где нам следовало пересесть уже на Столичный экспресс. Временами он, словно застоявшийся конь, с шумом выпускал облако пара, заглушая гомон толпы на перроне.
— Вот что девонька, — заглянула мне в лицо моя сопровождающая, обдавая запахом кислой капусты, — тех денег, что на билеты дали, как раз на приданое мне и не хватает. С ними мой ненаглядный Коленька уж точно женится на мне, и не нужно будет ехать на заработки, еще и в такую даль. Ну а ты уж не обессудь. Как-нибудь сама. Да и зачем тебе, глупышке, в столицу? Папаша твой все равно тебя не признает: ни кожи у тебя, прости Господи, ни рожи. Да и не твои я деньги беру, а кровопийц, что с народа силы тянут, а сами в золоте и шелках живут, когда нам, беднякам, даже на муку не хватает.
Она сверкнула черными, точно угольки глазами, злобно оттолкнула меня и ушла. Шагнула в толпу, скрывшись за широченной спиной какого-то дядьки.
Спохватилась я не сразу, а когда бросилась следом — ее уже и след простыл. Я осталась одна на вокзале в толпе чуждых мне людей с котомкой еды (спасибо, бабке, собравшей в дорогу припасов) и письмом для отца за пазухой, написанным барыней.
Не передать словами охватившее меня отчаяние. Но у меня и мысли не возникло о том, чтобы вернуться. Во что бы то ни стало, я вознамерилась попасть в Петербург к отцу и спасти маму.
Тайком я пробралась на Пермский поезд, забралась под лавку.
— Пошла отсюда, — прошипели мне из темноты. Оказалось, что место под лавкой уже было занято каким-то пацаном. Я хотела было метнуться под соседнюю, но в проходе показались начищенные сапоги кондуктора. Сунула руку в котомку, достала пирожок и отдала платой за соседство.
Сосед попыхтел, но больше не возмущался.
Вместе с Михеем, как назвался пацан, мы прятались от кондукторов и других пассажиров. Я научилась по обуви определять погонят меня или позволят спрятаться среди багажа.
В Перми не удалось сразу попасть на Столичный поезд, пришлось два дня провести на вокзале. Много раз я вспоминала добрым словом бабку, положившую мне в котомку пирогов, хлеба, яиц и сало.
Дальше были поезда, вокзалы, люди в форме, платьях и косоворотках, ноги в сапогах, туфлях, лаптях, острые углы чемоданов и округлые — корзин.
Я сбилась со счета, сколько раз меня высаживали, но с каждым разом я продвигалась все ближе и ближе к цели. Последние дни питалась, чем Бог пошлет. Просила подаяние. Мерзла на каменных полах вокзалов.
Поезд пришел в Петербург ранним туманным утром. И мне — усталой, голодной, он показался монстром, пожирающим людей. Я растерялась от высоты домов, широких улиц, рычащих автомобилей.
Куда бежать? Где искать Большую Морскую?
Сунулась было к бородатому извозчику, но тот стегнул меня кнутом.
Какая-то нищенка, просившая подаяние у вокзала, сжалилась надо мной и, узнав, в чем дело, взяла меня за руку и отвела на Большую Морскую.
Пускать меня — грязную, нечесаную — естественно не пожелали, но я настолько отчаялась, что начала рушить атлантов, поддерживающих балкон второго этажа.
На шум вышел сам отец. Отправил прочь прибежавшего на крики городового. Посмотрел на меня.
Помню мое первое впечатление о нем — суровый, неприступный и твердый, как гранит.
Нужно отдать ему должное, признал он меня сразу. Молча взял замызганное грязью письмо, так же молча прочитал. Посмотрел на круглые серебряные часы, которые достал из кармана.
— У нас четыре часа до поезда, — сухо проронил он. — Тебя помоют, переоденут и накормят.
И вернулся в дом, оставив дверь открытой.
Позже, когда я намытая, накормленная и одетая в чье-то чужое платье — подол подворачивали спешно на мне — ждала отца в холле, до меня донесся гневный женский голос:
— Ты правда признаешь эту девчонку и опозоришь меня на весь свет?
Ответы отца слышны не были, а вот крики той, которая впоследствии стала мне мачехой, разносились на весь дом.
— Пусть она была до свадьбы, я не желаю видеть этого ребенка в нашем доме!