А потом мне в спину толкнула сильная волна воздуха. Я упала на колени, лампа укатилась куда-то в сторону, погаснув, а на меня обрушился дикий грохот.

Я оказалась в полной темноте. На голову сыпалась мелкая каменная крошка. Воздух сделался колючим и жестким. Он драл горло, жалил глаза. Я сидела, размазывая слезы по щекам, и понимала, что путь домой перекрыт обвалом. А дома-то уверены, что я ушла в другую сторону и точно не станут искать меня здесь.

— Какая же ты хозяйка, если так гостей привечаешь! — бросила я с отчаянной злостью в темноту.

Скривилась, готовясь снова заплакать, но тут во мраке зажглись два зеленых огонька, что-то зашуршало по камням.

— А зачем мне такие гости? — насмешливо донеслось из темноты. — Одна сырость от тебя.

Я торопливо вытерла лицо. Подобралась.

— Я хороший гость, — заявила смело. — Я подарков вам принесла.

— Мне? — озадаченным смешком отозвались камни. — Обычно все приходят что-то требовать. И что же ты принесла, дитя камней?

— Пирожки, — сорвала я с плеча котомку. — Вчера сама напекла. С брусникой, голубикой и яблоками. Даже бабка говорит, что пирожки у меня страсть какие вкусные выходят. Сам царь-батюшка язык откусил бы себе, если попробовал бы. Уж не побрезгуйте, хозяюшка. Примите дар.

Тьма вдруг разошлась зелеными огоньками, полыхнула, словно небо зимой на морозе. И в зелени разогнулся, поднимаясь от камней, женский силуэт.

Хозяйка горы была похожа на рисунок в книге Ольги Дмитриевны и в то же время нет. Была она стройной, высокой — выше любого из наших мужиков. На плече темнела толстая коса, а длинное — в пол — платье переливалось зелеными светящимися узорами, словно шелковый малахит. А вот в лице не было ничего человеческого. На мраморно-белой коже потусторонним светом горели ярко-зеленые глаза. Черные губы напоминали змеиные. Нос был плоским, и на нем слюдой блестела чешуя.

— Пирожки, говоришь? — она шагнула ко мне, обдавая ледяным жаром.

Я трясущимися руками развернула полотенце, только Каменная дева на подношение даже не взглянула, хотя пирожки пахли так, что у меня самой слюни потекли. Ее глаза неотрывно смотрели на меня.

— Сильна, — проговорила она, наконец. — Зачем пришла, знаешь?

Я торопливо закивала.

— Какую цену готова заплатить?

— Любую, — проговорила, тут же добавив: — Плачу лишь сама. Без обмана.

В глазах хозяйки мелькнула золотая искра, ее коса вдруг ожила, сползла с плеча и черной ящерицей скользнула на пол. Тварь сунула нос в пирожки. Я положила их на пол, со страхом смотря, как алый язычок облизывает ближайший пирожок. Как яркой звездочкой светится на голове твари корона.

— Хорошо, я дам тебе защиту, и цену за нее заплатишь лишь ты, — проговорила Каменная дева. — Помогу тебе за то, что любят тебя камни, а ты любишь их. Но то, что скоро потеряешь — твоя судьба. Я не могу ее изменить. Могу лишь дать ту, что поможет пережить потерю.

Она развернулась и крикнула в темноту:

— Эй, сестрички мои огненные, выходите скорей.

И тьма ожила, наполнилась шуршанием, скрежетом крохотных когтей. Не прошло и пары мгновений, как я оказалась окружена сотней ящериц и змей разных расцветок и размеров.

Дальше я забыла, как дышать, потому как «сестрицы» полезли по рукам, плечам. Чьи-то лапки щекотали шею. Кто-то пытался заползти в ботинок.

— Кому по нраву этот человек? — задорно крикнула Каменная дева. Ее облик поплыл, превращаясь в рыжую девчонку, которая подбоченилась и топнула сапожком, высекая из камня золотые искры. Правда, золотые. Я видела, как поползла жила по камню в том месте, где она стукнула каблучком.

Я терпела на себе «сестриц», хотя некоторые нагло лезли мордочками в уши.

И вдруг одна — серо-зеленая ящерица — скатилась с меня и обернулась Огневушкой: мелкой девчонкой в ярко-голубом сарафане.

— Мне по нраву этот человек, королева, — засмеялась она звонким смехом, крутанулась на месте. — Я возьму ее под защиту.

— Хорошо, сестра, будь так, — кивнула Каменная дева. — Я объединю ваши пути. А платой твоей, Мария, дочь Павла, будет мастер. Приведешь его ко мне, когда наступит время.

Я хотела спросить о том, когда оно наступит и как я узнаю этого самого мастера, как Огневушка снова стала ящерицей и сильно — до крови — укусила меня за палец. Я вскрикнула, в глазах потемнело, а когда пришла в себя впереди, в зелени мерцающих камней, была лишь знакомая мне Огневушка. Не было ни Каменной девы, ни других змей. Пирожки тоже исчезли. Зато обнаружилась лампа, правда с отколотым стеклом.

— Идем, Маша, нужно торопиться, — позвала девчушка. — Время здесь течет иначе, у вас уже рассвет наступает, а нам еще обвал обходить.

Дома я была к обеду и, конечно, мне сильно влетело и за обман, и за самовольную отлучку, и за разбитую лампу.

Бабка ругалась так, что стены в избе дрожали, а мама заслоняла меня собой и примиряюще говорила:

— Ну хватит. Жива же. Пришла. Грибов вон сколько принесла. Ну заплутала. Дорогу же нашла. Больше одна не пойдет.

А больше меня и не пускали — только вместе с бабкой.

Хозяйка не обманула — Огневушка стала моей защитой и верной подругой.Деревенские, почуяв во мне силу, стали обходить стороной, а кое-кого мы и проучили, чтоб не лезли больше.

И все было прекрасно до того момента, пока не стала болеть мама…

Глава 7

— Смотри, здесь гараж аж на три машины, там, дальше к Офицерскому, еще один, где бензин хранится, а рядом с тем гаражом подстанция. Для этого, тьфу ты, Господи, ильектричества.

Дворник старательно, по слогам, проговорил иностранное слово, но все равно сделал ошибку, и я еле удержалась от того, чтобы его поправить. Не след простой служанке быть образованной или поправлять кого-либо.

— Когда господа велели его провести, Семен-то, горемыка, спился от горя. Он раньше главным лакеем-осветителем был. А потом, значит-ца, не нужен стал. Вот так, — и пожилой дворник тяжело вздохнул, видимо, примеряя на себя судьбу Семена…

В особняк я прошла через черный вход со стороны Глухого переулка. Так его называли потому, что упирался он в глухую стену соседнего дома, и даже летом сюда не заглядывало солнце. В переулке стоял стойкий лошадиный дух — подводами привозили припасы — и бензиновый — господа уважали автомобили. Феликс младший так вообще был председателем Автомобильного общества.

Дворник — пожилой, здоровый дядька — долго, словно пряник на ярмарке, разглядывал меня через решетку ворот.

— Место, говоришь, ищешь? — хмыкнул он и почесал седую бороду. — Оно, конечно, хорошо. А то у нас шельмы, прости Господи, разбежались, что тараканы от пожара. Только рыжа ты больно, сестрица, а наш управляющий дядька строгий. Рыжих недолюбливает.

Интересно, чем управляющему рыжие насолили? В детстве побили? Кошелек украли?

Я горестно потупилась.

— Ладно, — смягчился дворник, открывая ворота, — отведу тебя к нему. Дай Бог, по сердцу придешься. Девка ты на вид опрятная. Бумага имеется?

Я закивала, и дворник, старательно заперев за мною ворота, повел к управляющему.

Шли мы мимо служебных флигелей, из которых можно было короткую улочку устроить. Слева, над их крышами, зеленела листва парка, и я завистливо вздыхала, глядя в ту сторону. У нашего особняка был лишь световой колодец без единого деревца.

Потянуло едой, послышался характерный звон посуды — мы подошли к кухне. Несмотря на довольно прохладную погоду, окна здесь были открыты, и оттуда шел густой — я сглотнула голодную слюну — рыбный аромат.

— Хозяева у нас хорошие. Несправедливости не вершат, — дворник, назвавшийся Трофимом, был болтлив, как моя тетка после принятой после обеда вишневой настойки.

— Жалко их, конечно. Столько горести свалилось. Барин-то, бывало, и рубликом на праздник облагодетельствует. А теперь-то… — он осекся, посмотрел на меня с подозрением, но я ответила сочувственно покивала:

— Горе-то какое!

— Говорят, убили прям здесь, — понизила я голос до шепота и бросила опасливый взгляд в сторону сада.