Хотя на мой взгляд им стоило посмотреть на самих себя — войны не женщины развязывают.

Я с сомнением посмотрела на очередной оттиск печати на бумаге — который по счету. Волостное правление потеряло половину букв, а губерния превратилась в габрению.

Узнай Ведьма, чем я сейчас занимаюсь — пришла бы в ужас. Порой мне казалось, что решение тогдашнего государя даровать титулы всем магам было очень даже дальновидным. Страшно представить, куда могли бы приложить свои способности одаренные… И куда пошла бы я с таким криминальным талантом.

— Mein Gott! — донеслось из спальни. — Мы не можеть оставить корсет!

Сборы продолжались.

Вишневец отец купил в 1905 году, после того как поместье побывало во многих руках. Купил по дешевке — здание отчаянно нуждалось в ремонте — и сразу же затеял там масштабные работы.

В то время его избрали волынским губернским представителем, и дела губернии требовали регулярного присутствия. В Петербурге он бывал наездами, здесь оставались Элим, учившийся в гимназии и я, которую два года назад забрали из пансиона.

Летом мы все выезжали в поместье. Вишневец не походил на дворец или загородный особняк. Двухэтажное здание с трехэтажными ризалитами выглядело монументально, почти сурово. Местные называли его «замком», словно он когда-то действительно был средневековым замком.

Дом стоял на высоком берегу, и протекающая внизу Горынь отражала его темные, мрачные очертания. Внутри царил холодный полумрак, который, казалось, въелся в стены. Отец с гордостью говорил о том, что нанял для реконструкции самого Владислава Городецкого — известного киевского архитектора. В его планах было воссоздать былую роскошь: Зеркальный зал, Белый зал Корибутов… Но пока я видела лишь пустоту, запустение и следы недавней, поспешной работы.

Комнаты были огромными и пустыми. Кое-где стояла старинная мебель: тяжелые дубовые шкафы, массивные столы. Отец пытался вернуть в имение старые вещи, разыскивая их по аукционам. Пока что это были лишь отдельные, бессильные островки прошлого в море пустоты.

Больше дома мне нравился парк, в глубине которого угадывались правильные линии заросших ныне аллей. Там было приятно гулять, прячась от летней жары. Устраивать пикники на лугу. Даже Ведьма оттаивала на деревенском воздухе, теряя свою привычную строгость и позволяя мне допоздна засиживаться с книгой на веранде. Или кататься на велосипеде Элима.

Интересно, каким будет это лето для Огневушки, которая заменит меня в поместье?

ma chérie* — моя дорогая с фр.

C’est la vie* — такова жизнь с фр.

ma belle* — моя красавица с фр.

mon ange* — мой ангел

Unerhört! * — неслыханно с нем.

Дорогие мои, я немного запуталась с именами. Ниже список уточнения наследников:

Пётр Дмитриевич Голицын

Феликс и Николай Юсуповы

Сергей Алексеевич Орлов-Давыдов

Глава 5

В будуар постучали, и я поспешно спрятала следы своей преступной деятельности в стол.

— Барышня, вас просят, — донеслось из-за двери.

— Войди, — разрешила я, торопливо стирая с пальца следы чернил.

В комнату заглянула служанка. Судя по испуганному лицу и бегающим глазам, у нас очередной визитер. И кто на этот раз?

Орлов-Давыдов, как и обещался, прислал судебные бумаги. Батюшка вчера швырнул их мне под ноги, крича, что это подлость обвинять его в несоблюдении закона, когда отец этого щенка — убийца и сидит в тюрьме.

Порой мне казалось — батюшка настолько верит в придуманный им бред, что уже и не помнит о том, какой была правда на самом деле. В его безумном мире лишь Демидов имел право казнить или миловать. Лишь он один знал, что лучше для остальных. И меня до дрожи пугал сумасшедший блеск в его глазах.

Я подняла бумаги, успев прочитать: «Исковое прошение. О восстановлении нарушенного права на получение законного наследства в связи с применением статьи Закона о родовой мести (Вендетте), внесенного императрицей Елизаветой Петровной», как отец выскочил из-за стола, выхватил бумаги и велел убираться прочь.

Так что вряд ли это Орлов-Давыдов, выбравший путь судебных исков.

Юсуповы тоже получили свои ответы.

Остается Голицын. Почему-то мне казалось, что Петр Дмитриевич слишком горд, чтобы унизиться до подкупа или шантажа.

— И кто меня просит? — спросила, поднимаясь из-за стола.

— Барыня, — прошелестела служанка, смотря себе под ноги. Новенькая. Боится даже собственной тени.

Я выжидательно вскинула бровь. Имя я клещами вытягивать должна?

— Княгиня Голицына Ольга Семеновна, — пролепетала служанка, бледнея. Любой пришедший к нам маг пугал прислугу до заикания. К своим-то попривыкли уже, а чужаков опасались.

Голицына? Ругательства застряли у меня в горле, заставив закашляться.

— Проводи в малую гостиную, — просипела я, взмахом руки отправляя служанку прочь.

Вот только маменьки жениха мне не хватало для сегодняшнего и без того непростого дня, — с раздражением подумала я.

Подошла к стене, заставив выехать из мраморной полуколонны кусочек камня. Открылась небольшая ниша — моя гордость и первый успешный опыт подчинения. Для моего отца не составило бы труда найти этот тайник, но не для Ведьмы.

С сожалением убрала в нишу недоделанную печать, бланк паспорта, сам паспорт и листы бумаги. Глянула на себя в зеркале: черный цвет мне не шел, на его фоне светлые волосы казались серыми, а черты лица терялись, становясь плоскими. Однако траур есть траур, тем более что Элима мне было искренне жаль. Он хоть и был вредным, но не злым ребенком. После смерти матери одиночество толкнуло его в мое общество, и мы даже сдружились, как могут сойтись наследник и внебрачная дочь его отца.

Ольга Семеновна ждала меня, сидя на краешке обитого шелком дивана. Одета она была в строгое серое платье с черной отделкой — намек на будущий траур по мужу, которого должны были казнить. За ее спиной ангелом смерти застыла еще одна дама. Вряд ли служанка. Судя по наряду — черной блузке и темно-фиолетовой юбке — скорее родственница или компаньонка.

При моем появлении Ольга Семеновна не встала, а ее сопровождающая одарила меня таким взглядом, словно я младенцами на ужин питалась.

Зря она так. Мне далеко до Салтычихи, которая верила, что кровь невинных усиливает дар и, главное, продлевает молодость и красоту.

— Ольга Семеновна, чем обязана? — я не стала садиться, встала напротив гостьи. Лицо той пошло красными пятнами, она шумно задышала, а в серых глазах прочиталось яркое желание поджарить меня до румяной корочки. И у нее даже получилось бы. Род Харитоновых, из которого происходила Ольга Семеновна, не был особо богат, зато их корни уходили в древность, а мужчины не раз проявляли доблесть на поле брани, будучи отличными боевыми магами.

Не все в империи были согласны с заведенными порядком, в тайне обучая своих дочерей основам родовой магии. Жаль, что мой отец не относился к их числу.

Давая время Голицыной прийти в себя, я отошла к окну, оставив вместо себя Вильгельмину меряться взглядами со второй гостьей. Кажется, там настоящее сражение взглядов намечалось.

Какое-то время в гостиной царила напряженная тишина, в которой были слышны лишь судорожные вздохи Ольги Семеновны. Наконец, та взяла в себя в руки.

— Мария Павловна, знаете, я даже вас не виню. Понимаю, ваш отец хочет наследника, а вы сами — титул.

Да, я в курсе пересудов, ходящих в обществе. Они, словно закваска на опаре, поднимались все выше и выше. Не удивлюсь, если императорская чета обсуждала мой брак за вечерним чаем. Слышала, императрица обожала обустраивать счастье своих подданных: титулованных и богатых, естественно.

Главное — все без исключения верили в то, что моей целью является титул, который я получу сразу после венчания и который останется со мной даже после развода. В разводе, кстати, тоже никто не сомневался. Ребенок — это еще мужа уговорить нужно, а титул мне полагался по личному велению императора.