— Не спи, — толкнула меня Марфа в бок и вручила тряпку. — Насмотришься еще.
А здесь было на что посмотреть. Сочно-красный бархат занавесей, в тон ему обивка стульев, затейливая лепнина и бесконечная позолота, переливающаяся в свете хрустальных люстр. Два ряда лож. Одна с тайной дверью — для императорских особ, желавших остаться инкогнито. Она вела в чайную, расположенную в соседнем помещении. Над еще одной были выгравированы буквы: «ЗН» — личная ложа Зинаиды Николаевны.
Юсуповы обожали сцену. И я знала, что сама княгиня не гнушалась выходить на нее.
Подняла голову, чтобы полюбоваться плафоном, на котором бог дня прогонял бога ночи.
Этой красотой можно было наслаждаться и без всяких спектаклей, а вот убирать… И я с тяжким вздохом отправилась наводить блеск на позолоту.
— Не понимаю, с чего им взбрело в голову устраивать пистакль, — ворчала Глафира. Перегнувшись через балюстраду, она протирала лепнину на боковой поверхности ложи. — Его сиятельство в тюрьме. Не время для праздников-то.
— А чего неясного-то? — махнула тряпкой Марфа. Отступила, глянула на розовощекое личико херувима и о чем-то сладко вздохнула. — Задумали они что-то. Его сиятельство кажный вечер из дома исчезает. Еще и в барышню, ох и грехи наши тяжкие, переодевается. А старший все у себя гостей принимает. Засел в кабинете, даже обед туда подавать просит. К нему и шастают то посыльные, то стряпчие, то важные господа.
Если Феликс рассчитывал, что его вояжи останутся незамеченными, он сильно ошибался. Уверена, слуги каждую деталь его туалета обсудили: идет молодому господину фиолетовый бархат юбки или нет. Не маловата ли грудь, может, нужно чуток больше подложить. И чтобы сзади пышнее было.
Еще слуги шептались о том, что младший князь потерял от горя рассудок, а старший ему потакает, устраивая камерный «для своих» прием со спектаклем.
Более опытные возражали, что прием созывают для тех, кто пожелает выразить поддержку попавшей в опалу семьи. Добавляя, что разумный ход так-то. Пока князь жив — нужно пытаться его спасти.
Сбор сторонников Юсуповых был назначен через неделю. Ожидался великий князь и даже не один. Кто именно, не назывался, но вариантов было не так и много. Конечно будет Михаил Александрович — младший брат Николая Второго. Ради него, собственно, все и затевалось. Вероятно будет еще кузен Николая Второго — Дмитрий Павлович, с которым Феликс был особенно дружен.
Я знала, зачем Юсуповым понадобился Михаил Александрович — в приватной обстановке намекнуть на возможное царствование. Остальные же слуги терялись в догадках, и меж их догадок мелькало полное надежды слово: «Помилование».
Хорошая идея. Пусть все и дальше думают, что Юсуповы пытаются выторговать помилование для старшего князя, используя связи в императорской семье, а не завлечь в ряды заговорщиков еще большее число сторонников.
И пока их сиятельства планировали встречи, расставляли фигуры на доске и готовили почву для смены царя, мы, прислуга, намывали театр до блеска, вытирая каждую пылинку с мягких стульев.
Дни до моего визита в библиотеку тянулись чудовищно медленно, и я была рада занять руки хоть чем-то, чтобы ускорить томительное ожидание: намывая, натирая, вытрясая.
Мысли постоянно крутились вокруг того, удастся ли Льву Георгиевичу добыть нужные сведения и что делать дальше. Примерный план у меня имелся, но я хотела согласовать его с ним — библиотекарь казался опытным человеком.
Господина из охранки я больше не видела. Зато каждое утро, отправляясь за ватрушками, я встречала на Поцелуевом мосту массивную, одетую в серую форму фигуру городового.
Мы приветливо здоровались. Мужчина вежливо осведомлялся о моем здоровье, а узнав о том, что я сирота еще и норовил угостить пряником, глядя так жалостливо, что у меня ком вставал в горле.
Про сиротство я добавила в паспорт Аксиньи, чтобы не было ни у кого желания проверить мою биографию. Мало ли, как ситуация повернется в будущем и кто мною заинтересуется.
Из-за подготовки к приему я смогла вырваться в библиотеку лишь через три дня, и очень боялась, что Льва Георгиевича не окажется на месте, но он был в зале.
При виде меня мужчина встал из-за стойки, махнул своему коллеге, чтобы тот его заменил и поманил меня за собой. Он привел меня в маленькую комнатку без окон, которую точнее было назвать каморкой или норой библиотекаря — книги стояли на узких полках от пола до потолка, отчего складывалось впечатление, что стены сделаны прямо из них.
— Присаживайтесь, госпожа Демидова, — предложил мне Лев Георгиевич, указав на одно из двух кресел. Он осмотрел мой слегка встрепанный вид, глянул на красные от работы руки, которые я попыталась спрятать в складках платья и не стал попрекать опозданием.
Улыбнулся и тепло произнес:
— Я очень боялся, что вы не придете. Хотел уже завтра идти искать вас у Юсуповых, но понял, что не знаю, гм, вашего псевдонима.
Псевдонима. Смешно.
— Благодарю за заботу, — произнесла я с улыбкой, заново привыкая к своей фамилии. — Если я вам понадоблюсь — ищите Аксинью. Я там одна такая. Еще и рыжая.
И мы обменялись заговорщицкими улыбками. Кажется, я встретила сторонника своего не совсем законного расследования.
— Не желаете чай или кофию? — предложил Лев Георгиевич.
Я вежливо отказалась — от волнения горло перехватило.
— Ну хотя бы пирожное возьмите, — огорчился старик. — Свежие. Я специально утром для вас взял.
И он кивнул на серебряный поднос, на котором стояла коробка с фирменной надписью «Жорж Борман».
— Вы… — я сглотнула, ощутив, как в глазах предательски защипало.
Такую же коробку вырвала из моих рук Ольга Васильевна, швырнула на пол гостиной, и начиненные кремом профитроли мягкими шариками рассыпались по полу.
«Не смей ей ничего покупать, слышишь! — кричала она мужу, зло кривя лицо. — Даже на день рождения. Это не праздник, это позор. Для всех нас!»
— Ну-ну, — засуетился Лев Георгиевич. — Что же вы так… Не нравятся?
Он сидел с несчастным лицом, держа в руках открытую коробку, а золотистые бока профитролей призывно манили: «Попробуй, мы такие вкусные!»
— Очень нравятся, — ответила я вымученной улыбкой. Слегка дрожащей рукой взяла одно и, наплевав на приличия, запихала целиком в рот. Прожевала. Крем был шоколадным, сладким с легкой кислинкой джема.
— Ну вот, — искренне обрадовался Лев Георгиевич. — Вы кушайте, кушайте. Это мне, старому, подагра мешает, а вам, молодой, сладость необходима. Поели и на сердце веселее стало, так ведь?
Я кивнула и потянулась за второй, смаргивая набежавшие слезы. Лев Георгиевич деликатно делал вид, что ничего не происходит.
Он сходил-таки за чаем. Отменным нужно сказать. Юсуповы неплохо кормили прислугу, но хороший чай подавался лишь в верхних покоях, а то, разбавленное, что мы пили, лишь согревало, не давая бодрости.
— Вам удалось что-то найти? — спросила я, когда коробка опустела наполовину.
— Да, — мужчина снял очки, принявшись сосредоточенно протирать их белоснежным платком. Он словно прикидывал, что именно из найденного можно мне рассказать.
— Не томите, — попросила я, — и не щадите. Поверьте, я готова услышать все, что угодно.
Лев Георгиевич вздохнул, явно сожалея о том, что девице придется рассказать нечто предосудительное. Знал бы он, какими историями мы обменивались в спальнях пансиона…
— Не все мне удалось найти в книгах, часть лишь мои догадки.
И надев белые перчатки, он взял со столика толстый фолиант, на котором было выбито желтыми буквами на зеленой коже: «Уральские артефакты».
— Да-да, артефакт с вашей родины, госпожа Демидова, — подтвердил он, открывая страницу на закладке.
— Смотрите, разрыв-камень, — указал он на рисунок прозрачного камня. — Чрезвычайно редкий, опасный и трудно сохраняемый. При любом ярком свете взрывается. Потому в штольнях маги проверяют все добытые породы до того, как их поднимают на поверхность. Но есть один секрет, который позволяет сохранить разрыв-камень. Если его поместить не просто в темное место, а в жидкость, то взрыва не будет. Артефакт, который изобрел ваш пра-пра-предок, называется каменная смерть. В прошлом, в самом простом варианте, взрыв-камень подкладывали в стакан с водой или вином. И когда человек осушал бокал — камень на дне взрывался. Однако ваш предок пошел дальше и создал артефакт, в котором взрыв-камень хранится в кусочке льда. Сверху лед обсыпан каменной пылью для того, чтобы избежать его таяния. В нужный момент каменная пыль убирается, лед начинает таять, и камень срабатывает. При взрыве он разлетается на множество частиц пыли, которые практически невозможно обнаружить.