– Выезжаем, – диспетчер не стала задавать вопросы, и это меня порадовало.

Сразу сказать про инфаркт я не мог – такой диагноз нельзя моментально ставить. Но сам я знал, что это он.

Так, теперь надо приступать к сердечно‑лёгочной реанимации. Сколько он так лежит? Несколько часов точно, а то и больше. Золотой час уже потерян, но шансы ещё есть.

На СЛР даже сменщика нет. Придётся самому. Скинул куртку, начал качать. Тридцать нажатий, два вдоха. Тридцать нажатий, два вдоха.

Живите, Иван Степанович!

Руки болели, дыхание сбилось. Начался приступ бронхоспазма из‑за сильной физической нагрузки. Да, я тренировался по утрам, но этого было мало. Правильную СЛР проводить очень трудно, руки устают буквально через пару минут. Поэтому‑то её и проводят посменно.

У меня такой роскоши не было. Я отключил все посторонние мысли и просто качал. И в какой‑то момент Иван Степанович сделал вдох.

Так, проверить пульс… есть! Уже хорошо.

Давление семьдесят на сорок. Ужасно низкое, кардиогенный шок. Нужны препараты.

Но я мог только ждать скорую – у терапевтов с собой нет никаких лекарственных препаратов. К счастью, она подъехала через пару минут.

– Доктор, что тут? – в дом вошла фельдшер. Кажется, Савинов называл её Вера Николаевна.

Я как раз успел сделать пару вдохов через ингалятор, чтобы более‑менее нормально разговаривать.

– Похоже на острый коронарный синдром, – выдохнул я. – Проведена СЛР с положительным результатом. Нужен адреналин, морфин, аспирин. Кислород. И срочно его в больницу.

– Если тут инфаркт, то его надо вести в Балашов, – цокнула языком фельдшер. – Не довезём, у нас даже кислорода нет.

– И что, бросать его⁈ – возмущённо воскликнул я. – Надо везти!

Она полезла в свой оранжевый чемоданчик за препаратами. Здесь бы ещё пригодился нитроглицерин, но при таком низком давлении его давать было нельзя. Морфин тоже мог усилить гипотензию, но нужно было вывести пациента из шока.

Мы засуетились с фельдшером, оказывая первую помощь уже с препаратами.

– Он так сколько лежал? – спросила Вера Николаевна.

– Несколько часов, – вынужден был признать я.

Знал, что шансы на удачный прогноз теперь ничтожно малы. Велик риск развития послеинфарктных осложнений, аритмий, сердечной недостаточности.

Но всё это время я продолжал воздействовать своей искрой праны. Снова использовал силу взаймы, не заботясь о последствиях. А они будут обязательно: в прошлый раз за небольшой перерасход праны я расплатился сильной слабостью и головной болью, а сейчас расход этот куда больше.

– Надо ЭКГ снять, помоги, – фельдшер передала мне датчики для грудных отведений и гель.

Мы принялись за дело, и вскоре из портативного кардиомонитора полезла плёнка. Подъём сегмента ST в отведениях V1‑V4. Передний инфаркт, обширный. Я знал это заранее, но всё равно дело дрянь.

– Заберём сначала к нам в приёмное, а потом отправим в Балашов, – решилась Вера Николаевна. – Сейчас ещё Лаврову позовём для рекомендаций. Только его документы нужны.

Искать документы в чужом доме пришлось мне. К счастью, нашёл я их быстро, в верхнем ящике древнего комода.

В общем‑то сделал всё, что мог. Помог погрузить пациента на носилки и в скорую. Ивана Степановича увезли.

Надеюсь, он выкарабкается.

Я вернулся в дом, надел куртку. Затем задумался, что делать с домом. Нашёл ключи в прихожей, решил его закрыть. Не оставлять же нараспашку.

Закончив, вернулся к Косте.

– Что там? – спросил он. – Плохо деду стало?

– Да, похоже на инфаркт, – устало ответил я. – Сделал что мог, теперь его повезут в Балашов.

– Выглядишь ты паршиво, – честно сказал Костя, рассматривая меня в зеркале заднего вида. – Словно марафон бежал.

Да лучше марафон пробежать, чем качать пациента в одиночку. Я ничего не ответил, просто постарался хоть немного привести себя в порядок перед следующими вызовами.

Остальные проехал быстро. Проблем нигде не было, только нужно было открыть ещё два больничных.

Вернувшись в поликлинику, первым делом дошёл до приёмного отделения. Там сегодня дежурила Марина.

– Доктор, хотите про своего пациента узнать? – улыбнулась она.

– Да, Иван Степанович Кораблёв, – кивнул я. – Его уже увезли?

– В Балашов, да, – она открыла журнал. – Вообще Тамара Павловна сказала, что шансы неплохие. Сердце как будто скрытые резервы откуда‑то нашло и начало работать лучше, чем должно было.

Кто бы знал, чего мне это стоило!

– В общем, дали ему все препараты и отправили. Он даже в сознание пришёл, – добавила Марина. – Всё про дом свой спрашивал и про то, что вообще произошло.

– Я дом его закрыл, но теперь не знаю, как ключи передать, – ответил я. – В Балашов я не собирался.

– Вы отдайте Тамаре Павловне: она, кажется, завтра поедет туда по каким‑то делам, как раз в больницу, – ответила Марина. – Я слышала, как она рассуждала, что завтра его ещё раз проверит.

– Отлично, спасибо, – я вышел из приёмного отделения и вернулся в поликлинику.

Поднялся на второй этаж и остановился, пытаясь снова отдышаться. Нет, для таких подвигов я ещё не готов. Вечно приходится работать сверх возможностей тела Сани.

Снова вдох из ингалятора – и добрался до Лавровой.

– Агапов, что вы хотели? – удивлённо спросила Тамара Павловна.

Снова сидела за столом с кружкой кофе. Я пропустил легендарный момент, когда она вообще отсюда выбиралась, чтобы посмотреть пациента.

– Мне сказали, вы завтра поедете в больницу в Балашове, – ответил я. – Хотел попросить вас передать Кораблёву ключи. Я запер его дом.

– Да, передам, – она забрала связку ключей. – Спасибо.

Я обратил внимание, что какая‑то она задумчивая. Даже без привычных гадостей обошлась.

А у меня сегодня как раз день, когда я выслушиваю о всевозможных женских проблемах. У меня очень‑очень напряжённые отношения с Лавровой, но всё‑таки я решил спросить, что случилось.

– Всё в порядке? – спросил я.

– Да, просто… – она повернулась ко мне. Помолчала, размышляя, стоит ли мне это говорить. Потом решилась. – Я кардиолог, Агапов. С двадцатилетним стажем. А сегодня, когда привезли пациента, я смогла оказать базовую помощь и отправить в Балашов. И всё.

Она потянулась было к кофе, но с отвращением отставила его в сторону.

– И так каждый раз, – продолжила она. – У нас в больнице нет кардиологического отделения. Нет оборудования, нет нужных препаратов. Я знаю, как проводить тромболизис, как правильно реанимировать. Но здесь я могу только сидеть в поликлинике и принимать гипертоников. А пациентов, которым нужна экстренная помощь, отправлять в Балашов. И знаете, со временем я всё больше стала плевать на свою работу. Может, это и называется выгоранием.

Тамара Павловна снова замолчала, отвернувшись к окну. Я тоже молчал, давая ей выговориться. Ну вот день сегодня такой, все делятся своими переживаниями.

Хорошо понимал чувства заведующей. Хотя, честно говоря, даже не думал, что она об этом переживает. Лаврова и со стороны казалась врачом, которому плевать на пациентов. Теперь понятно, что за этим стояло.

– Если Кораблёв не доедет до Балашова, это будет не моя вина, но я буду виновата, – добавила она. – И мне потом с этим жить.

– Тамара Павловна, вы сделали что могли, – сказал я. – Я уверен, он выкарабкается. И вы приложили к этому все усилия. У него есть силы бороться.

Особенно с моей праной, о чём я, по понятным причинам, умолчал.

– Вы думаете? – с надеждой взглянула она на меня.

Я молча кивнул. Лаврова неожиданно улыбнулась, и это был первый раз, когда я увидел, как она улыбается.

– Может быть, я в вас и ошиблась, – задумчиво проговорила она.

Это было нечто, похожее на искреннюю похвалу. От Лавровой‑то, которая мечтала меня уволить. Неожиданно.

Я отправился в свой кабинет. Спускаясь по лестнице, почувствовал сильное головокружение. О нет…

Мир зашатался, и я с трудом успел схватиться за перила. Перерасход праны. Он давал о себе знать.