А Дима и отвечает:

— Всё от площадки зависит. Может, она от ветра защищена. И потом, если просто пообщаться, это ж не обязательно на улице у костра. Это же где-то и в помещении можно, в той же школе. Или в номере в гостинице. Не знаю, где вы там ночевать будете. Когда какие-то неформальные встречи… Вспомни детство, пионерские лагеря, когда для вот такого общения в палатку куда-нибудь забивались… Человек десять в маленькую двухместную палатку набьётся, и байки друг другу травят. Или анекдоты, страшилки какие-нибудь.

Я мечтательно вздохнул.

— Это да! У нас было такое. Собирались в пионерском лагере в комнатке, набивались, как селёдки в бочку, и травили байки.

Он засмеялся:

— Во-во! В наше время, наверное, все дети через такое прошли, ну, или почти все.

Я согласно кивнул.

— Ага, жалко, современные дети лишены такого счастья. В современных условиях я бы десять раз подумал: отправлять своего ребёнка вот в такой лагерь или не отправлять. Всё-таки сейчас всё совсем иначе: и время другое, и опасности другие, и условия все другие. Раньше с лагерями как? Отправил ребёнка, и потом только в родительский день приедешь, навестишь. А потом, когда сезон закончится, приехали, забрали… Ну, или их там организаторы привезли в город, и всё. А так, всё это время дети от родителей отдыхают, а родители — от детей. А сейчас у всех телефоны. Созвонились, всё расспросили, всё обсудили, и как будто и не расставались, только что рядом нету. Телефон, это же вещь такая, он же скрадывает расстояние.

Дима вздохнул.

— Так и есть. Телефоны, с одной стороны, облегчают жизнь, но, с другой стороны, очень много чего нас лишают. Той же тайны, того же вот близкого общения с друзьями. Мы вот когда в лесу собираемся, сколько всего переговорим. А по телефону же так никогда не поговоришь.

Я согласно кивнул.

— Так и есть.

Пока разговаривали с Димой, Анюта с работы пришла. И сразу прямым ходом к нам. Поздоровалась с Димой, а сама с восторгом на площадку смотрит и говорит:

— Ну, ты молодец, прям горжусь тобой. Такое ощущение, будто ты слова Петра Алексеевича про сданные долги и хвосты близко к сердцу принял! — и засмеялась.

А я многозначительно посмотрел на Диму.

Он в ответ едва заметно усмехнулся.

Анюта повосторгалась и домой ушла переодеваться и ужин готовить. А я пошёл провожать Диму.

Предложил ему, конечно, зайти, с нами поужинать или хотя бы чай попить, но он отказался, сказал, что дома его жена ждёт и свой ужин.

А когда в машину садился, бросил мне:

— А может, и правда, этот ваш руководитель какой заговор применил? Не случайно же все студенты, которые в группу эту ходят, хорошо учатся. Вот и ты вроде бы далёкий человек от всего этого и не погружён, а тебя тоже зацепило.

Посмеялись с ним, попрощались, и Дима поехал.

Я хотел было бросить всё и уже доделать завтра, но чувствую: зудит, нет, не могу.

На улице тем временем темнеть начало. Но я переноску пробросил, дополнительное освещение организовал — есть у меня переноска и лампочка для машины, иногда для ремонта нужно дополнительное освещение. Так что, прокинул провод, закрепил его, ну и доделываю.

Доделываю, а сам на себя ругаюсь. Отдыхать надо идти, время-то уже позднее. Можно ведь и завтра посветлу закончить…

Ворчу, короче, а руки работают, не отпускает работа.

Потом смирился. Думаю, ну и ладно! Хорошим делом занимаюсь, нужным! Хоть закончу всё. А то вдруг действительно погода испортится, да снега пойдут. А мне и пусть идут! У меня уже душа спокойная будет, дело сделано.

В общем, закончил всё, песочек подмёл на новенькой площадке, инструменты прибрал. Сходил, позвал Анюту, чтоб принимала работу.

Она пришла, посмотрела, похвалила, конечно. Довольная! Но я вижу, уставшая какая-то. Говорю ей:

— Ладно, пошли домой, отдыхать будем.

Собрал оставшиеся инструменты, свет выключил, ну и всё.

Зашли домой, быстренько умылся, переоделся в чистое, в домашнее. А на столе уже накрыто.

Сели, едим. Я и спрашиваю:

— Как у тебя день прошёл, что новенького?

Анюта грустно так смеётся, говорит:

— Вроде и зима на носу, осеннее обострение уже закончиться должно, а у меня сегодня прямо беда! Настоящее паломничество бабушек и дедушек, которые вышли на пенсию, сидели, сидели, и скучно им стало. И решили они вдруг начать писать стихи. И каждому второму, по их словам, сам Бог диктует! Вот что делать с ними, не знаю! И старые люди, как-то грубить не хочется… Им же многим ещё и просто поговорить не с кем. Вот и приходится таким внештатным терапевтом работать, выслушивать всех. А у меня и своей работы полно! Так они потом ещё и стихи свои читают! А представь, если человек никогда в жизни не писал стихов, читал только в школе по программе, а тут вдруг в поэзию потянуло! Там ни рифмы, ни ритма, ничего! А для него-то это строки, которые из души его рвутся! Вот и приходится слушать.

— Ну да, — соглашаюсь сочувственно. — Это всё равно когда начинает кто-то петь, у кого ни слуха, ни голоса, а ты и уйти не можешь.

Так-то Анюта у меня человек отзывчивый, она обычно ладит со всеми этими бабушками и дедушками. Но когда их много, и когда всё это потоком идёт, ей, конечно, очень тяжело.

Говорю сочувственно:

— Может, можно их на кого-то спихнуть?

А она говорит:

— А на кого их спихнёшь? Кого можно, я в литературный клуб отправляю. Но ведь бывают такие, начинаешь разговаривать, становится понятно, что там уже и с головой не всё в порядке. Выпроводить не могу, расстроится человек, какой-нибудь там инфаркт или инсульт долбанёт, а я потом себя винить буду. Да и общение нужно человеку, я же прекрасно понимаю, что многие из стариков элементарно лишены общения. Раньше, в советские времена, выйдут мужики, в домино поиграют, а бабушки на лавочке посидят, поговорят, всё обсудят. И всё, наговорились. А сейчас на лавочках редко когда этих всех бабушек увидишь, общаться им стало негде. Хорошо, вон, хоть «Алиса» есть, так хоть с ней разговаривают, что старики, что дети. Сотрудница рассказывала: у неё внучок говорить начал, да тараторит. Достал родителей, они и научили его с «Алисой» разговаривать, так он даже нейросеть довёл. Она ему в какой-то момент говорит: «Извините, у меня проблемы с интернетом», — и отключилась. Но он не повёлся, снова вопросы задавать начал.

Посмеялись с ней.

И тут меня вдруг осенило.

— Слушай, — говорю, — Анют, на меня эта вчерашняя встреча вон как повлияла. Я площадку сегодня закончил. А до этого работа медленно шла. Может, и на тебя вчера встреча повлияла? И вот все эти бабушки и дедушки к тебе как на огонёк потянулись? Может, это какие-нибудь твои долги и хвосты?

Анюта так усмехнулась, грустная, и говорит:

— Да какие хвосты? Душу они из меня пьют!

Я осторожно так спрашиваю:

— Ты это, конечно, преувеличиваешь, да?

Она отвечает:

— Да ничего не преувеличиваю! Устала я от них очень сильно. — А потом помолчала, помолчала и говорит: — А может быть, ты и прав. Может быть, они действительно пришли, потому что их что-то в душе привело. Почувствовали что-то такое, и как мотыльки на свет полетели.

Я говорю:

— Во-во! А если понять, что именно их привлекло, что у них есть такого, что притянулось к твоему свету, может, и тебе полегче было бы? Сразу бы давала им то, что нужно, вот и всё. И они уходили бы довольные и счастливые. И тебя бы от работы не отвлекали.

Анюта задумалась и говорит:

— Ну, это надо обдумать… — И, помолчав, добавила: — Знаешь, это надо хорошенько обдумать.

Я выдохнул.

— Ну давай, обдумай.

Мы поели, посуду прибрали, телевизор включили. Он там болтает себе потихонечку, какой-то сериальчик идёт очередной.

Анюта посидела со мной немного и за компьютер ушла. А я сижу на диване, ленту в телефоне листаю. А эта чёртова умная лента давай мне подсовывать рекламу разных оберегов, книжек по мифологии и всякие там обряды и всё тому подобное.