В комнате повисла тишина. Только наше дыхание — его чуть учащённое, моё прерывистое от возмущения — нарушали её. Его взгляд стал тяжёлым, изучающим, из него исчезла вся прежняя игривость.

Сейчас, как никогда отчётливо, я видела в нём генерала, привыкшего командовать и ожидающего беспрекословного подчинения. И видела, как мои слова попадают в цель — они правда шли вразрез с тем, что он думал о себе самом или отношениях между мужчиной и женщиной.

— Ты правда считаешь меня тираном? — тихим, опасным голосом спросил мужчина. — Я, правда, настолько жесток с тобой?

— Считаю мужчиной, который слишком легко решает за других, — не отводя взгляда, ответила я. — Особенно когда это касается женщины, пусть даже и его женщины, и тогда, когда дело пахнет твоим личным интересом. И пока ты не поймёшь, что мои «да» или «нет» должны звучать до того, как ты решишь за меня, что я должна лечь с тобой в постель или утащишь меня обратно в свой мир, «тиран» — самое мягкое из того, что я о тебе думаю.

Его пальцы на моём бедре вдруг сжались — не больно, но ощутимо. Видимо, сделал он это для того, чтобы я почувствовала, что я в его власти. Глаза Рагнара вспыхнули не гневом, а… вызовом? Интересом? Азартом охотника, увидевшего строптивую добычу?

— Ох, Ровена, — он медленно провёл больши́м пальцем по линии моего бедра под одеялом, заставив меня снова вздрогнуть. — Ты… неудобная. Очень неудобная женщина. И, чёрт возьми… — его губы тронула не прежняя снисходительная, а хищная усмешка. — … это делает тебя в тысячу раз интереснее, чем я предполагал. Потому что я страсть как люблю усмирять непокорных.

Я даже на секундочку зависла от такого возмутительно заявления!

Ты посмотри, всё равно за своё, упрямец! Усмирять он меня собрался…

Но Рагнар не дал мне возможности отреагировать. Он вдруг резким рывком перевернулся, оказавшись надо мной, и опёрся на расставленные вокруг моего тела локти.

Одеяло тут же сползло, обнажив его мощные плечи и часть широкой груди. Я ахнула, инстинктивно пытаясь прикрыться, но его ноги все уже держали мои, а руки надёжно фиксировали меня под ним.

Вес его тела, тепло, исходящее от него, его близость — всё это обрушилось на меня с новой силой. Голубое пламя в его глазах пылало без тени насмешки, теперь это была только чистая, необузданная страсть.

— Ты хочешь решений? Хочешь выбора? — низким, бархатистым голосом прорычал мужчина, и я почувствовала эти «вибрации», потому что его тело практически касалось моей часто и высоко вздымающейся от волнения груди.

— Рагнар…

— Нет, моя милая, не надо, — приложив свой большой палец к моим губам и наклонившись к моему уху, проговорил-проворковал Рагнар. — Не надо взывать к моему разуму, потому что между нами есть что-то большее, чем разум. Называется страсть. Так что выбирай прямо сейчас. Скажи «хватит». Скажи «уйди». Скажи, что ненавидишь меня. Прогони. Отбрось мои руки, скажи, что тебе не нравится, когда они ласкают твоё тело. Скажи, что моё присутствие здесь, в этой постели, с тобой, для тебя отвратительно. Скажи, что то, что ты сейчас испытываешь лишь грубая физиология и инстинкты, и никаких чувств у тебя ко мне нет. Скажи это — и я встану. Сейчас же. Я уйду, обещаю.

Я хотела было открыть рот, но Рагнар не дал мне этого сделать, продолжая свою экспрессивную речь.

— Скажи это, если это правда, — чуть громче проговорил мужчина. — Но это не так, я уверен. И если ты хочешь это сказать своей упрямой натурой из чистого противоречия, я тебе этого не дам сделать.

Я понимаю, что ты недовольна и злишься на то, что я решаю за тебя, но именно это и должен делать настоящий мужчина — решать за себя, свою женщину, свою семью и справляться с последствиями своих решений.

И именно потому, что я мужчина, я не дам тебе взять эту ответственность на себя. Знай, ты правда можешь сейчас сказать, что тебе неприятно, и я правда уйду, не затаив обиды. Ты ничего от этого не потеряешь, не бойся.

Мы просто начнём всё заново. С нуля. С галантности, с ухаживаний, с твоих драгоценных «да» и «нет», и твоих решений. Вот только, как я понял, такой тюфяк у тебя уже был — тот, кто сваливает ответственность на жену или мать и не готов справляться с последствиями. А я — готов.

Поэтому, если тебе действительно от всего сердца нестерпимо противно со мной в одной постели — скажи, и я уйду. Но я прошу, не надо играть со мной в притворство и смущение.Мы взрослые люди, которые не только связаны истинной связью, но и правда друг другу нравятся.

И если ты не скажешь этого… Если ты промолчишь… Если ты просто посмотришь на меня, имея в виду «нет, останься», я пойму и останусь. И это будет твой выбор. Здесь и сейчас. Не иллюзия. Реальность.

И тогда, Ровена… тогда я не буду сдерживать ни себя, ни эту самую «природу», о которой ты так ехидно говорила. Я возьму то, что ты сама готова мне отдать — себя. И отдам себя тебе.

Он замер. Весь мир сжался до пространства между нашими телами, до его прожигающего насквозь взгляда, до его губ едва в десятке сантиметров от моих.

От оглушающей тишины, нарушаемой лишь гулким биением наших с Рагнаром сердец, звенело в ушах.

«Скажи „уйди“!», — приказывала гордость.

«Ты никогда не встречала такого мужчины. Не потеряй», — трусливо напоминало сердце.

«В общем-то, он всё правильно сказал», — сменил точку зрения разум.

«Да ты вся горишь, кого ты обманываешь⁈ Ты же хочешь его!», — кричало тело.

«Доверься», — тихим эхом откликнулась душа.

Доверься… Готова ли я на это⁈

Я открыла рот. Я хотела что-то сказать, скорей всего неискреннее, потому что ещё пару минут назад лишь отчаянно желала выиграть этот раунд, доказать ему…

Но слова застряли в горле. Я лишь смотрела ему в глаза, чувствуя, как моё дыхание сбивается, как по щекам разливается жар, как предательски дрожат губы из-за сомнений…

Но душа приняла решение, и он это увидел.

И, прежде чем я успела всё-таки хоть что-то сказать или сообразить, начать протестовать или просто вдохнуть, его губы накрыли мои. С трепетом и дрожью в первые доли секунд, и тут же — жёстко, властно, без разрешения. Как завоеватель, берущий то, что ему причитается.

И в этот раз… в этот раз моё тело не просто откликнулось. Оно взорвалось от невероятной, искренней, чистой, первозданной и всепоглощающей волны согласия, которая смыла все доводы разума и гордости.

Его поцелуй был потопом, сметающим все баррикады разума и гордости, которые я так отчаянно возводила. Он Рагнара требовал — не просил, а именно требовал — ответа.

Мои руки, ещё секунду назад пытавшиеся оттолкнуть его, сами обвили его шею, а пальцы вцепились в тёмные, длинные волосы. Я отвечала ему поцелуем, жадным, отчаянным, забыв обо всём: о принципах, о гордости, о страхе потерять контроль.

Мир сузился до жара его кожи под моими ладонями, до гула его сердца, чью вибрацию я ощущала всем телом, до вкуса его губ — дикого, мужского, незнакомого и безумно желанного.

Я не знаю, дело ли тут в истинности или в том, что Рагнар в принципе потрясающе целовался, но мне казалось, что тело моё парит где-то в небесах, а кожу омывают волны предвосхищения будущего удовольствия от того, что будет ПОСЛЕ поцелуя.

Я уже знала, что мне это дико понравится. Я уже чувствовала, что никогда в жизни мне не было и не будет так хорошо, как с этим мужчиной. Я уже понимала, что ни за что не смогу забыть его. Ни за что. Ни его, ни близости с ним.

Казалось, так будет вечно, и это взаимное признание в любви без слов сметёт все мои сомнения. Но где-то в самой глубине моего тела, под слоями нахлынувшей страсти, всё ярче разгоралась искра тревоги.

Я совершаю ошибку. Всё должно произойти не так. Не сейчас. Не на его условиях. Нет, это неправильно. Не после всего этого спора о праве выбора!

Если я утону в этом омуте страсти, то обесценю всё, о чём спорила. И тогда он и дальше будет считать, что можно не считаться с моим мнением. Если мужчина не завоёвывает девушку, как правило, эти отношения он не ценит — слишком легко ему досталась победа. Не знаю, влияет ли истинность на это или нет, но весь мой прошлый опыт и знания из прошлого мира кричали мне, что я должна остановиться.