С этими мыслями я прошел по опустевшим коридорам больницы. Рабочий день закончился, пациентов уже не было, да и медперсонал рассосался. Все торопились домой, к семьям. Все, кроме меня.

Но я все же надеялся, что Лида на месте. Иначе придется с утра разборки устраивать, чего бы не хотелось.

Я примерно помнил, где поворот к Лидиному закутку. Один раз немного не туда свернул, но потом сориентировался.

К моему счастью, Лида оказалась на месте. Сидела за столом и что-то писала в толстом гроссбухе, низко над ним склонившись.

— Вы же так зрение себе испортите, — сказал я.

Лида вздрогнула.

— Ой, напугали! — Она виновато пояснила: — Не думала, что кто-то придет. Обычно в такое время никого уже нет. Если нет экстренных ситуаций, конечно же.

— Ну вот в Чукше случилась экстренная ситуация, — сказал я. — С мальчиком.

— Я слышала, — вздохнула Лида. — Райку я знаю. Хорошая женщина. Была. Мы вместе в школу ходили. Только она в первом классе училась, а я уже в выпускном, в девятом. После девятого в медучилище ушла…

Она задумчиво покачала головой и продолжила:

— Теперь у нее ребенка отберут, и она совсем пропадет. Жалко.

— А малыша не жалко? — тихо спросил я. — Когда Тамара принесла его, там время на секунды шло.

— Я понимаю, — сказала Лида и кивнула. — И Борьку жалко, в детдом теперь пойдет, и Райку тоже — сядет. За такое срок положен.

Я кивнул, но промолчал, потому что здесь комментарии излишни.

Лида тоже помолчала, после чего выжидательно посмотрела на меня. Ну да, не просто так же я подошел.

— В общем, Лида, я к вам с таким вопросом, — начал я непростой разговор издалека. — Мне очень неприятно вам это говорить, и я бы и не сказал. Тем более что вы мне так много помогли: и документы оформили, и экскурсию по больнице сделали, и объяснили все…

— Да говорите уже! — испуганно воскликнула Лида, нервно теребя карандаш.

— Я про график, — сказал я. — Точнее, про изменения в моем графике.

— А что не так? — не поняла Лида и торопливо пошевелила мышкой.

Вспыхнул экран компьютера, выйдя из спящего режима. Она покликала мышкой и, когда на экране появилась огромная табличная простыня, прищурилась и сказала:

— Давайте смотреть вместе.

— Давайте, — согласился я и тоже уставился на график.

Лида нашла мою фамилию.

— Вот смотрите. У вас сегодня амбулатория в Чукше. Завтра — райбольница в Морках. Послезавтра — опять Чукша.

— Погодите! — сказал я. — Но вы помните, что в мой первый день, когда я только пришел, вы сами мне дали график, где было два дня подряд Чукша, а остальные дни — Морки. Было такое?

— Ну да, — сказала Лида и кивнула. — Я распечатала вам и дала. Сейчас и этот, новый, распечатаю. А что вам не подходит?

— Лида, — устало ответил я, видя такое ее непонимание. — Мне все подходит. Вопрос в другом. Почему об изменениях в графике я узнаю случайно? Если бы не пришлось везти Борьку на скорой, мне бы и не сообщили. И завтра я поехал бы в Чукшу.

Ответить мне Лида не успела, потому что в коридоре послышался топот — кто-то торопливо бежал. Наконец в Лидин кабинет ворвалась всклокоченная медсестра.

— Что случилось? — ахнула Лида.

— Вы Епиходов? — воскликнула медсестра. — Срочно в операционную! У нас ЧП!

Медлить я не стал — сорвался с места и побежал за медсестрой.

— Что случилось? — спросил на бегу.

— Мужика привезли, — задыхаясь, бросила она через плечо. — Корова ударила. В голову. В висок, кажись. Он сначала нормальный был, а сейчас…

Она не договорила, но я и так понял. Классический «светлый промежуток». После удара в голову человек встает, разговаривает, может даже шутить, а через два-три часа начинает «плыть», потому что под черепом медленно растет гематома, которая сдавливает мозг.

Мы влетели в приемный покой, и я увидел хаос.

На каталке лежал грузный мужик лет пятидесяти пяти в заляпанной телогрейке. Рядом металась женщина в платке, причитая что-то бессвязное. Две медсестры пытались поставить капельницу, но руки у них дрожали. Ачиков стоял у стены с лицом цвета простыни, заламывал руки и смотрел на пациента так, словно тот был инопланетянином.

А посреди всего этого бедлама возвышалась Александра Ивановна, крича в телефон:

— Алло! Санавиация? Нам нужен вертолет! У нас черепно-мозговая! Срочно!

Я протолкнулся к каталке и склонился над мужиком, на ходу активируя диагностический модуль…

Черта с два! Похоже, ресурсы организма настолько истощились, что Система взяла тайм-аут. Так, ладно, обойдемся. Доктор я или кто?

Первым делом проверил зрачки. Левый был нормальный, а вот правый расширен миллиметров до семи и на свет почти не реагировал. Анизокория. Плохой знак.

— Как давно он такой? — спросил я у женщины, вроде бы супруги пострадавшего.

— Да он… он нормальный был! — заголосила она. — Зорька его лягнула, он упал, потом встал. Говорит, голова гудит, пойду полежу. А через два часа гляжу — а он уже не встает. И мычит только. Я соседа позвала, мы его в машину и сюда…

Два часа. Может, два с половиной. Как по учебнику, блин.

Я проверил реакции. Мужик на голос не отвечал, на боль реагировал слабо, целенаправленных движений не было. По шкале комы Глазго баллов шесть–семь, не больше. И состояние ухудшалось на глазах.

— Сергей Николаевич! — рявкнула Александра Ивановна, оторвавшись от телефона. — Вы что тут делаете? Отойдите от пациента!

— Осматриваю, — спокойно ответил я, продолжая пальпировать череп.

Вот оно. Справа, в височной области, под волосами ощущался отек мягких тканей и, кажется, крепитация. Перелом височной кости. Эх, жаль, модуль топографической визуализации мне до завтра недоступен.

— Отойдите от пациента! — уже громче повторила главврач.

— У него эпидуральная гематома, — спокойно сказал я. — Нужна срочная операция.

— Какая операция⁈ — взвизгнула Александра Ивановна. — Вы в своем уме? Мы его в Йошкар-Олу повезем! Сейчас вертолет пришлют!

— Вертолет будет через сколько? Час? Полтора?

— Час, сказали…

— Через час он умрет. Или превратится в овощ. Гематома нарастает. Видите анизокорию? Это начало вклинения. Через двадцать-тридцать минут будет поздно.

Женщина за спиной взвыла.

Александра Ивановна замерла с открытым ртом.

— Но… но у нас нет нейрохирурга! — выдавила она наконец.

— Есть. Я.

— Вы⁈ Епиходов! Вы же… вы же обычный хирург, которого уволили из рядовой больницы! Что вы умеете?

После этих слов я осознал, что интернет есть не только в Казани. Очевидно, что местные уже все обо мне выяснили. Жаль. А то можно было бы сказать, что я нейрохирург, который практиковал в московской клинике академика Ройтберга, там подтвердят, и это была бы чистая правда. Ну, почти. Действительно же был московский нейрохирург Сергей Николаевич Епиходов, ну а то, что теперь его сознание сидит в теле казанского однофамильца — так это детали, в которые Александре Ивановне вникать не обязательно.

Тем временем сама Александра Ивановна посмотрела на меня как на сумасшедшего, потом повернулась к Ачикову и взмолилась:

— Сергей Кузьмич! Вы же хирург! Скажите что-нибудь!

Ачиков сглотнул. Лицо у него было зеленое.

— Я… я такое не оперирую, — выдавил он. — Я же терапевт. То есть… курсы прошел, но… это же череп…

— Каждая минута на счету, — сказал я, стараясь говорить ровно, хотя внутри все кипело. — Александра Ивановна, я понимаю, что вы мне не доверяете. Но у вас два варианта. Первый: я оперирую, и у него есть шанс. Хоть какой-то. Второй: вы ждете вертолет и через сорок минут констатируете смерть. Выбирайте.

Женщина в платке вдруг бросилась к Александре Ивановне, упала на колени и схватила ее за руки.

— Христом богом молю! Родненькие! Пусть оперирует! Это же Васька мой! Сорок лет вместе! У нас внуки! Пусть оперирует!

Она попыталась поцеловать ее в руку, но Александра Ивановна отдернула и подалась назад. Женщина уже выла на одной ноте, стоя на коленях и захлебываясь в рыданиях: