— Совсем. Ни грамма. Потому что алкоголь расслабляет те самые клапаны, которые и так не держат, а вдобавок раздражает слизистую.

— А по праздникам?

— По праздникам тоже. Пашивек, вы что, хотите, чтобы желудок сам себя переварил? С такими забросами до язвы недалеко, а дальше… Дальше все это может превратиться в непоправимое, это понятно?

Он вздохнул так, будто я отнял у него смысл жизни.

— Еще, — продолжил я. — Рекомендую спать с приподнятым изголовьем. Подложите что-нибудь под матрац или ножки кровати с той стороны, где голова, примерно сантиметров пятнадцать-двадцать.

— Это зачем?

— Чтобы кислота по ночам в пищевод не затекала. Гравитация будет работать на вас, дядя Пашивек, а не против.

Венера записывала, склонившись над картой. Пашивек смотрел на меня так, словно я говорил на марсианском.

— Кофе тоже нельзя, — добавил я. — И мяту, шоколад, цитрусовые — тоже. Из лекарств: омепразол по двадцать миллиграммов утром натощак — он снижает кислотность. Итоприд перед едой — улучшает моторику желудка и уменьшает заброс. И гевискон или альмагель на ночь, если изжога будет мучить. Все это в аптеке без рецепта. Венера распишет дозировки.

— Шоколад я и так не ем, — буркнул он. — Бабская еда.

— Вот и хорошо. Через месяц приходите, посмотрим динамику. Если лучше не станет — тогда и ФГДС сделаем, глянем, что там внутри.

Пашивек тяжело поднялся.

— А Салика моя, выходит, ни при чем?

— Салика, может, и при чем, если жирным кормит. Но вы и сами тоже хороши, потому что питание, алкоголь, режим — это ваша ответственность, не ее.

Он хмыкнул, но без злости, и мягко проговорил:

— Ну, спасибо, токтор. Строгий ты.

— Я не строгий, а честный, дядя Пашивек. А захотите мягкого врача — идите к бабке-шептухе, она вам заговор почитает. Правда, потом с большой вероятностью с язвой в Йошкар-Олу повезут.

Пашивек неожиданно усмехнулся, показав крепкие желтые зубы.

— Ладно, ладно. Посмотрю, как твои советы работают, а потом приду через месяц.

Когда дверь за ним закрылась, Венера подняла голову от карты.

— Он и режим выдержит, и придет, — уверенно сказала она. — Дядя Пашивек слово держит, он упрямый, но честный.

— Значит, вылечим его, раз так, — улыбнулся я.

Не успела Венера дописать карту, как в дверь снова постучали. После Пашивека был мужчина с «головой, которая болит, будто обруч надели». Гипертонический криз на фоне того, что бросил пить таблетки неделю назад — «закончились, а в аптеку некогда было». Я его отчитал, измерил давление — сто восемьдесят на сто десять, — дал каптоприл под язык и велел сидеть в коридоре, пока не снизится.

За ним пришла женщина лет шестидесяти с бессонницей и тревогой. «Места себе не нахожу, доктор. Сердце колотится, руки дрожат». Типичное тревожное расстройство на фоне утраты и одиночества — муж умер в прошлом году, дети в городе, приезжают редко. Я выписал пустырник форте и глицин — больше для того, чтобы было ощущение, что ей помогают, — и посоветовал больше гулять, общаться с соседями. Она кивала, но глаза оставались тусклыми.

Уже у двери она остановилась и тихо спросила:

— Сергей Николаевич… мне станет лучше?

— Станет, — ответил я без паузы. — Но не от таблеток. В вашем случае лечит время. Таблетки просто помогут проще пройти этот этап.

— Спасибо, — чуть веселее кивнула она.

К этому моменту я почувствовал, что желудок прилип к позвоночнику. Венера, словно угадав, поднялась из-за стола.

— Сергей Николаевич, я тут… — замялась она. — С утра пирог не доели. И еще манты принесла. Сама лепила вчера. Со сметанкой. Хотите?

— Еще и манты? — удивился я.

— Из рубленого мяса с луком. По бабушкиному рецепту. Бабушка научила, она всегда так делала.

Это был очень глупый вопрос. Никто в здравом уме не станет отказываться от мантов!

Желудок выразил согласие громким урчанием.

Венера достала из сумки контейнер и термос, разложила на столе салфетки. А потом на свет были вытащены манты, и они оказались просто идеальными: тонкое тесто, сочная начинка с характерным луковым ароматом, рядом баночка жирной домашней сметаны. Пирог, хоть и остыл, тоже был хорош.

— Это же праздник какой-то, — сказал я, надкусывая вкуснейшее, сочащееся душистым бульоном угощение.

— Да ну, обычные манты, — порозовев, отмахнулась Венера. — Просто думала, вы голодный будете весь день или всухомятку, столовой-то у нас нет, а в кафе дорого.

«В Чукше и кафе есть?» — хотел было хмыкнуть я, но не стал. Почему бы ему не быть? Нужно же где-то людям иногда собираться?

Потом мы молча ели и глядели в окно. Стекла подморозило, но внутри у нас потрескивала печка, пахло дровами, а в кабинете было тепло и уютно.

— Как же вкусно! — сказал я наконец, поняв, что пора и меру знать, иначе все оздоровление Серегиного тела насмарку. — Спасибо, Венера Эдуардовна.

— На здоровье, Сергей Николаевич.

Венера собрала контейнеры, налила чай из термоса — крепкий, пахучий, с чабрецом. Я пил, чувствуя, как отпускает напряжение.

— Такого активного дня у нас давно не было, — задумчиво сказала Венера. — Может, и никогда. Чтобы из всех окрестных деревень люди пришли…

— Слухи — страшная сила.

— Не только слухи, ведь Борька — он же как сын полка тут. Все его знают, да и Райку тоже. Тамара, поди, всем растрепала да приукрасила. Такое тут помнят, не забывают и рассказывают-пересказывают. Так что вы теперь уже как свой, Сергей Николаевич.

Я промолчал. Странное это чувство — быть знаменитым в радиусе трех–четырех деревень. Совсем не то что популярность после стрима Лейлы. Как-то личнее все это, если можно так выразиться, теплее.

— Сколько народу еще в очереди? — спросил я.

— Пятеро. Зинаида Петровна, Тукай с поясницей, тетя Салика за таблетками для печени, Федор и еще баба Маша с давлением.

— Давай продолжим.

Венера убрала со стола остатки обеда, протерла стол и достала стопку карт.

— Зинаида Петровна Краснова, — объявила она, заглядывая в карту следующего пациента.

В кабинет вошла худощавая женщина лет шестидесяти в темном платке, повязанном по-деревенски, низко на лоб. Бывший бухгалтер колхоза «Рассвет», теперь пенсионерка. Вдова — как я узнал чуть позже, муж умер пять лет назад, по ее словам, «от водки».

— На что жалуетесь? — спросил я.

Она замялась, теребя край платка, опустила глаза, наконец призналась будто в чем-то постыдном:

— Живот болит, Сергей Николаич, а после еды так особенно. Опоясывает будто, вот так, — она провела рукой от подреберья к спине. — И надувается как барабан, ветры… стыдно сказать.

— Ничего стыдного. Стул как?

Она покраснела и смутилась.

— Ну… маслянистый какой-то стал. Жирный. Извините за подробности.

— Подробности мне и нужны. Тошнота есть?

— Есть. Волнами. То ничего, то накатит — хоть на стенку лезь.

Я запустил диагностику.

Диагностика завершена.

Объект: Зинаида Петровна Краснова, 56 лет.

Основные показатели: температура 36,5 °C, ЧСС 74, АД 122/78, ЧДД 15.

Обнаружены аномалии:

— Хронический панкреатит (билиарнозависимый, фаза неполной ремиссии).

— Экзокринная недостаточность поджелудочной железы (умеренная).

— Холелитиаз (конкременты желчного пузыря, 2 шт., до 9 мм).

— Дуоденогастральный рефлюкс (сопутствующий).

Так-так… Камни в желчном мешают нормальному оттоку желчи и периодически перегружают общий проток, из-за этого поджелудочная работает в неправильных условиях и снова и снова воспаляется.

— Зинаида Петровна, — сказал я, поднявшись и подходя к кушетке. — Давайте сюда, я посмотрю.

Женщина легла, а я начал осмотр.

При ощупывании живот отзывался болью слева под ребрами и под самой ложечкой. Я надавил чуть правее пупка — в точке Дежардена, где часто проявляются проблемы с поджелудочной, — и женщина поморщилась. Провел рукой выше, по зоне Шоффара, между ребрами и серединой живота: там тоже было чувствительно. Поджелудочная явно напоминала о себе.