Изо всей силы вогнал его в колоду и затем развернулся к соседке:

— Что опять случилось, Людмила Степановна? — спросил я ее почти нормальным голосом.

— Ох, напугали вы меня, Сергей Николаевич, — пролепетала она.

— Вы ради этого оторвали меня от дров? — прищурился я и, к несчастью, все-таки сорвался: — Чтобы сообщить, что я вас напугал? Или с Игорем что-то еще случилось?

От моего злого напора соседка сдала назад и жалко залепетала:

— Я не потому! Не потому! Игорек в порядке… Но вы же врач! А там… Там Смирновы!

— Что Смирновы? — спросил я, и Людмила Степановна залопотала еще быстрее:

— Кажется, померли они! Я заглянула к ним. Хотела напомнить про долг. У них же сегодня пенсия. Так-то они всегда отдают. Но только напомнить надо. А иначе забудут. Все мозги пропили. Но они честные. Отдают всегда…

— Так что с ними? — поторопил соседку я.

— Лежат на земле и не дышат. У Ерошки морда вся синяя аж. У него и так она всегда на третий день синяя делается. А это — прямо почти черная. А Любка так вообще…

— Идем! За мной! — на ходу велел я и побежал во двор к Смирновым.

Людмила Степановна аж взвизгнула от взволнованного восторга и рванула за мной.

Мы выскочили на дорогу и устремились ко двору Смирновых. У калитки справа стояли две женщины. Одну я раньше видел — тоже соседка. Вторая, очевидно, ее знакомая, пришла к ней и зацепилась языком.

При виде нас они прервали обсуждение явно турецкого сериала, и соседка спросила Людмилу Степановну:

— Что случилось?

— Смирновы померли от пьянки. Веду вот доктора! — выдохнула абсолютно счастливая и преисполненная сознанием собственной важности Людмила Степановна, еле поспевая за мной.

— Да ты что⁈ Божечки мои! — восторженно ахнули женщины и тоже устремились за мной.

Не пробежав и сотни метров, мы увидели какого-то дядьку в старой куртке, резиновых сапогах и кепке, идущего нам навстречу. На плече он нес удочку, а в садке — пару мелких карасиков, таких, что смех один.

— Чего это вы? — удивился он.

— Да беда какая! Смирновы померли! — на бегу прокричала Людмила Степановна. — Вот ведем доктора! Спасать будем!

— Е-мае! — охнул мужик и припустил вслед за нами.

Таким образом нас стало уже пятеро. Однако по дороге мы собрали еще троих.

И вот такой небольшой толпой вломились к Смирновым.

Я хотел вскочить в дом первым, но Людмила Степановна меня опередила. Словно керинейская лань, она резво юркнула внутрь, распахнула дверь, и мы всей небольшой толпой замерли в немом изумлении.

Картина, представившаяся нам, была достойна кисти сразу всех великих художников, от Рембрандта до самого Леонарда Парового. На полу в живописных позах раскинулись и возлежали Ерофей Васильевич Смирнов личной персоной и дражайшая супруга его, Любовь Павловна. Чета Смирновых мирно почивала, оглашая все пространство жилого помещения могучим хоровым храпом аж в четыре октавы. Глядя на них, сразу становилось завидно — людям так хорошо спалось, а тут на работу идти надо.

— Так они живые! — разочарованно сказал дядька-рыбак и задумчиво почесал затылок удочкой.

— Точно живые! Что ж ты, Людка, опять все напутала, — возмутилась соседка. — Всполошила всех, еще и доктора притащила.

Дядька скептически перевел недоуменный взгляд на Людмилу Степановну, укоризненно тряхнул судком с мелкими карасиками и спросил:

— С чего это они вдруг померли?

Народ за спиной начал смеяться.

— Ой, да я прибежала, а они лежат, не дышат! — всплеснула руками интеллигентная соседка. — Да кто ж знал, что они оживут⁈

Я посмотрел на все это и спросил:

— Сколько дней они уже так пьют?

Женщины призадумались, и местные начали переглядываться. Людмила Степановна нахмурилась, принялась загибать пальцы, шевеля губами и явно подсчитывая. Наконец неуверенным голосом сказала:

— Пошел четвертый…

— У обоих уже интоксикация тяжелой степени, — сказал я. — Без госпитализации это может закончиться реанимацией. Или моргом. Вызывайте скорую.

— Да ну! Никогда так не делали, — укоризненно возразил дядька с удочкой. — Всегда сами из запоя выходили, похмелялись, и все хорошо было. Зачем же режим людям нарушать?

— Я им лучше рассольчику капустного принесу, — заявила женщина, которая самой последней присоединилась к нашей процессии. — Я здесь по соседству живу, и у меня капуста на все Морки самая лучшая!

— Рассол — это просто соль и вода, — хмыкнул я. — Он ничего не лечит и может ухудшить состояние.

Система молчала, поэтому, приблизившись к Смирновым, я по очереди пощупал им пульс. Все было нормально, дыхание имелось, хоть и слегка затрудненное. Судороги, да и то изредка, наблюдались только у Любови Павловны. Я осторожно положил ее набок, чтобы, если что, не захлебнулась рвотными массами. А ее супруг и так уже лежал на боку, поджав ноги под себя, в правильной позе.

— Нужно дать им хотя бы активированного угля, — предложил мужик с карасями. — Только где его взять?

— Да есть уголь, они же постоянно на нем и живут, — сказала та женщина и уверенно полезла наверх, в антресоли.

Она немножко там покопошилась, пошуршала и вытащила облезлую коробочку из-под обуви, в которой обнаружился пустой залапанный стакан, надкусанный и завядший огурец, пустая пачка из-под анальгина, засохший пузырек из-под зеленки, вьетнамский бальзам «Звездочка» и практически целая упаковка активированного угля.

— Вот! — обрадованно сказала женщина. — Нужно заставить их выпить, когда немного придут в себя. А еще лучше все-таки промыть бы им желудки…

— Да не надо ничего промывать! — начали ее все отговаривать. — А то смысл тогда пить? Деньги только на ветер.

— Да и уголь им уже не поможет, — покачал головой я. — Алкоголь давно всосался в кровь. Промывать желудок тоже сейчас нельзя, потому что они в полусознании — могут захлебнуться. Правильнее всего, если очнутся и смогут глотать, дать сладкий чай или сахар. Сейчас опаснее всего падение сахара. Чтобы не было, Людмила Степановна, как утром у вашего Игорька…

И тут внезапно случилось чудо: то ли при слове «пить», то ли при слове «алкоголь» Любовь Павловна вдруг села и посмотрела на меня расфокусированным мутным взглядом.

— Ты кто? — спросила она сильно заплетающимся голосом.

— Доктор, — ответил я.

— Слышь, доктор, выпить есть? — поинтересовалась она, тщательно выговаривая согласные буквы и не очень тщательно гласные.

— Нет, — сказал я. — Вам сейчас нужна медицинская помощь, Любовь Павловна.

— Да иди ты! — возмутилась Любовь Павловна и, видимо, от разочарования такой черствостью и бессердечностью, замахнулась на меня стаканом, но не попала. Стакан, хоть и пустой, перевесил ее руку, и она с ним вместе завалилась на спину, после чего сразу же захрапела.

— Пусть спят, — вздохнул дядька и вдруг ни к селу ни к городу спросил: — Кому рыба нужна? Поймал вот трех карасиков. А что я с ними делать буду? Да и чистить лень.

— Я бы Валере забрал, — подумав, сказал я. — Сколько я вам должен?

— Да так забирай, — махнул рукой дядька. — Я же просто для удовольствия ловлю.

Вооружившись пакетом с тремя мелкими карасиками, я заторопился домой, но прежде предупредил:

— Четвертый день запоя и судороги — это уже не просто похмелье. Без больницы они могут просто не проснуться. А проснутся сегодня — не проснутся завтра. Имейте в виду в следующий раз.

Сказав это, заспешил обратно, чтобы подготовиться к началу рабочего дня.

Но, как бы я ни спешил, пока вернулся, пока переоделся, пока отдал карасей взбудораженному таким событием Валере, времени прошло полно, и на работу я категорически опоздал. Поэтому, когда прибежал в больницу, на часах было уже далеко за девять.

В больнице я сразу направился к Лиде, но на месте никого не обнаружил, а кабинет был заперт на клюшку. Видимо, Лида, понимая, что я захочу закончить наш вчерашний разговор, которому помешала операция, активно от меня пряталась.