Прогноз без декомпрессии: летальный исход в ближайшие часы.

— Рентген нужен, — пролепетала Венера, когда я поделился с ней своей версией диагноза. — А это в Морки везти надо.

— Не доедет, — покачал головой я. — У него плевральная полость заполнена жидкостью. В основном с правой стороны, но немного есть и слева. Нужна пункция.

— Мы не сможем, — выдохнула она, начиная паниковать. — Он умрет! Что делать, Сергей Николаевич⁈

— Для начала — успокоиться, — ответил я. — Будем оперировать сами.

Но сначала я вернулся в приемную, где не находила себе места взволнованная женщина.

— Нужна операция, — кратко сказал я, — прямо сейчас. Подпишите добровольное согласие на медицинское вмешательство. Остальные бланки Венера вам потом выдаст. И паспорт нужен будет.

— Но я же не мать! — перепугалась она.

— А кто? Бабушка? — удивился я столь молодому возрасту.

— Нет. Я соседка, — пролепетала она.

— А кто его мать?

— Райка Богачева. Она третьи сутки уже квасит с Витькой. Он только из тюрьмы вернулся. А я вышла курей покормить, гляжу — а там как бы дым пошел. Ну, я заглянула проверить, думала, Райка опять печку заслонкой закрыла. В прошлом году чуть не угорела. В общем, зашла, а они пьяные спят. В доме дубак, нетоплено, накурено, хоть топор вешай, а ребенок вот такой уже. Он раздетый был. Я увидела, что он посинел аж весь, схватила и бегом к Венерке побежала.

— С этим понятно, но мне нужно согласие, — нахмурился я.

— Так Райка никакущая, — охнула женщина и, видимо, для уточнения, добавила: — Синющая вусмерть.

— Сделаем так, — чуть подумав, сказал я. — Берите-ка бланк этого согласия и вот ручку, бегом идите к этой Райке, суньте ручку ей в руку и хоть крестики накарябайте. Вот здесь и здесь. Я галочки поставил. И бегом обратно. Операция нужна срочно. До Морков не довезем.

— Ох ты ж божечки мои! — ахнула женщина, но мигом взяла себя в руки и побежала. А у порога крикнула: — Все сделаю! Я мигом! И вернусь, буду тут ждать!

— Спасибо, — сказал я, уже не оборачиваясь. Время поджимало.

Я вошел в операционную. Венера заканчивала хлопотать над ребенком. Он в сознание так и не пришел. Я торопливо вымыл руки, обработал и кивнул ей:

— Так. Угроза жизни, а законного представителя нет, и не факт, что Райка эта что-то подпишет. Так что действуем по экстренным показаниям, а документы оформим потом. Готовь к операции.

Венера кивнула и начала хлопотать над ребенком, а я торопливо вымыл руки, обработал, взял иглу… и замер.

У детей анатомия совсем другая, у них ведь межреберные промежутки узкие, сосуды расположены иначе, а я сорок лет оперировал взрослых… М-да…

Система дала мне точный диагноз, но не показала, куда колоть, как тогда, когда помогала вытаскивать осколки черепа из мозга Лейлы Хусаиновой. Колоть вслепую, без УЗИ, без рентгена — это лотерея, потому что чуть ошибусь — проткну легкое или попаду в артерию, и тогда вместо спасения выйдет убийство.

Руки у меня начали ощутимо подрагивать, и в этот момент всполошилась Система:

Внимание! Стрессовая ситуация!

Зафиксировано критическое повышение уровня адреналина и кортизола.

Тремор верхних конечностей: негативное влияние на точность мелкой моторики!

Рекомендуется дыхательная гимнастика для снижения уровня кортизола.

Не рекомендуется приступать к манипуляциям в текущем состоянии.

— Сергей Николаевич? — встревоженно спросила Венера, чутко вглядываясь в мое лицо.

Я стоял с иглой в руке и смотрел на маленькое тельце. Мальчик умирал, а я не в силах был ничего сделать, потому что без визуализации любое движение могло его убить. И весь мой опыт, полвека практики и тысячи операций не помогут, потому что я не вижу, куда колоть.

Тем временем мальчик захрипел сильнее, его губы начали синеть. Это был цугцванг, как говорят шахматисты, потому что любое движение иглой может убить мальчика, а бездействие погубит его наверняка.

Я лихорадочно думал. Ну же! Ну! Должен быть какой-то выход!

Одновременно успокаивал себя дыхательной гимнастикой, внешне не подавая виду, потому что чувствовал на себе сверлящие взгляды Венеры.

Четыре секунды — медленный вдох через нос, считая про себя: тысяча один, тысяча два, тысяча три, тысяча четыре. Воздух наполнял мои легкие снизу вверх, как вода сосуд.

Потом семь секунд — задержка, и снова мысленный подсчет: тысяча один, тысяча два, тысяча три, тысяча четыре, тысяча пять, тысяча шесть, тысяча семь. Кислород проник в кровь и начал вымывать адреналин.

И следующие восемь секунд — выдох через рот, долгий, как отступающая волна. Тысяча один, тысяча два, тысяча три, тысяча четыре, тысяча пять, тысяча шесть, тысяча семь, тысяча восемь. Вместе с воздухом уходила паника.

И еще раз. Вдох на четыре, задержка на семь, выдох на восемь.

И еще…

Наконец, через пять-шесть циклов руки перестали дрожать, голова прояснилась. Однако легче не стало, потому что проблема осталась — я не видел, куда колоть…

И тут в голове словно что-то щелкнуло, мир моргнул, я пошатнулся, но устоял, а Система выдала что-то новое:

Внимание! Критическая ситуация!

Зафиксирована потребность в визуальном контроле при отсутствии аппаратных средств.

Активация резервного протокола…

Функциональность Системы повышена до 7%!

Разблокирован модуль топографической визуализации.

Доступны функции: проекция анатомических структур в реальном времени.

Внимание! Режим крайне энергозатратен!

Рекомендуется использование только при угрозе жизни.

Расчетное время работы при текущих ресурсах: 3 минуты 41 секунда.

После деактивации потребуется восстановление.

И в следующее мгновение я увидел!

В моей голове развернулась трехмерная картинка, и я увидел ребра мальчика, окутанные мягким светом, а под ними — заполненную гноем плевральную полость, эдакое мутное озеро, сдавившее правое легкое почти полностью. Слева тоже был выпот (это такое скопление жидкости в полости тела, где ее в норме либо нет, либо очень мало), но поменьше. А вот здесь, в седьмом межреберье, светилась безопасная зона, где не было ни сосудов, ни нервных пучков рядом. Идеальная точка входа.

— Держись, — на пределе слышимости шепнул я мальчику. — Ты же мужик. Защитник! Боец! Ты должен держаться. Я постараюсь быстро и не больно. Все будет хорошо. Обещаю.

Я ввел иглу точно в подсвеченную Системой зону. Осторожно, миллиметр за миллиметром, обходя сосуды, которые теперь видел так же ясно, как собственные пальцы.

Еще одно усилие… и получилось!

Гной мутной струйкой потек через трубку.

Мальчик судорожно вздохнул, щеки порозовели, а дыхание, до этого хриплое и прерывистое, начало выравниваться.

— Венера, — сказал я, не оборачиваясь. — Цефтриаксон, парацетамол. И ставь капельницу с физраствором, болюсом, быстро. Кислород есть?

— Концентратор в углу. — Она уже доставала систему для инфузии.

— Подключай. И согрей его чем-нибудь, одеяло есть?

Венера кивнула и кинулась выполнять.

Я еще раз проверил маленького пациента. Пульс выровнялся, давление начало подниматься — жить пацан будет. Но пункция являлась лишь временной мерой: снимем компрессию — гной вернется. Ему нужен нормальный дренаж, антибиотики внутривенно и наблюдение в реанимации.

— Скорую вызывай, — сказал я. — Срочно. В Морки, в хирургию. Скажи: ребенок, эмпиема плевры, септический шок, нужна реанимация.

И тут меня накрыло.

Картинка в голове погасла, словно выключили телевизор. Ноги стали ватными, в глазах потемнело, на лбу выступил холодный пот. Руки мелко задрожали — гипогликемия, потому что мой организм выжат досуха!