— Прошу вас! Умоляю! Не дайте помереть! Спасите моего Васеньку!

Александра Ивановна посмотрела на нее диким взглядом, потом на меня, потом на Ачикова, который только беспомощно развел руками.

— Под вашу ответственность, — хрипло процедила она наконец, губы ее дрожали. — Если что, это вы его убили. Я вас предупредила.

Женщина на полу взвыла и принялась многословно благодарить, захлебываясь в рыданиях, но ее уже никто не слушал.

— Договорились. — Я повернулся к медсестрам. — Так. Слушайте внимательно. Готовим операционную. Общий наркоз. Кто у вас анестезиолог?

— Николай Борисович, — пискнула одна из медсестер. — Но он домой ушел…

— Звоните, пусть едет. Срочно. Пока его нет, готовьте все. Мне нужен набор для трепанации. Коловорот есть?

— Есть… кажется…

Медсестра растерянно оглянулась.

— Кажется или есть?

— Есть! — вмешалась вторая, постарше. — Я знаю, где лежит. Сейчас достану.

— Отлично. Еще нужны костные кусачки, распатор, ложка Фолькмана, кровоостанавливающие зажимы — все, какие найдете. Гемостатическая губка. Костный воск. Дренаж. И свет. Мне нужен хороший свет.

Медсестры переглянулись и бросились выполнять.

— Пациента на стол, — продолжал командовать я. — Бритва для головы. Венозный доступ, если еще не сделали. Катетер мочевой. Антибиотик профилактически, цефтриаксон, два грамма внутривенно.

Ачиков вдруг ожил.

— Я могу помочь, — сказал он неожиданно. — В смысле… ассистировать. Если надо.

Я посмотрел на него. Он все еще был бледный, но в глазах появилось что-то похожее на решимость. Или хотя бы на желание быть полезным.

— Можете. Мойтесь. Будете держать крючки и отсасывать кровь.

— А я? — пропищала женщина, которая так и продолжала стоять на коленях.

— А вы молитесь, — ответил я. — Молитвы знаете? В Бога верите?

— Николаю Угоднику знаю! — аж подскочила женщина. — Верую!

— Вот ему и молитесь, — сказал я и пошел в операционную.

А следующие пятнадцать минут слились в один сплошной поток лихорадочной подготовки.

Пациента перевезли в операционную, переложили на стол и раздели. Медсестра обрила ему правую половину головы и обработала антисептиком. Кожа в височной области уже начала отекать и синеть — гематома продолжала расти на глазах.

Николай Борисович, анестезиолог, примчался буквально через десять минут — видимо, ему доступно объяснили серьезность ситуации. Это оказался худощавый мужчина лет шестидесяти с седой бородкой и на удивление спокойными глазами.

— Премедикация, интубация, ИВЛ, — бросил он, осматривая пациента. — Давление?

— Сто восемьдесят на сто десять, — четко отозвалась медсестра.

— Гипертензия. Ожидаемо при отеке мозга. Ладно, справимся.

Пока он работал, я мылся. Щетка, мыло, пять минут по всем правилам. Потом перчатки, халат, маска.

Ачиков уже стоял у стола, тоже в стерильном. Руки у него подрагивали, но держался он молодцом.

— Готов, — сказал Николай Борисович. — Пациент в наркозе, интубирован, давление стабилизировали. Можете начинать.

Я подошел к столу и оценил обстановку. Передо мной лежал обритый наполовину мужик с синюшным отеком на правом виске. Лампа светила ярко, но не так, как в хороших операционных. Впрочем, выбирать не приходилось. Инструменты разложены на столике. Не идеально, но достаточно. Коловорот нашелся — старый, советский еще, но рабочий, — рядом лежали костные кусачки, распатор, зажимы.

Все на месте.

Взяв скальпель, я объявил:

— Начинаю.

И провел дугообразный разрез в височной области, рассекая кожу, подкожную клетчатку, височную мышцу. Кровило прилично — пациент оказался гипертоником с хрупкими сосудами.

— Тампон. Ачиков, прижмите здесь.

Он прижал и, хотя руки его подрагивали, держал крепко.

Я отсепарировал мягкие ткани, обнажая кость. Вот он, перелом — трещина шла через чешую височной кости, и под ней уже проступал темный цвет гематомы.

В более продвинутой больнице я бы сейчас смотрел на КТ-снимок, точно зная размер и локализацию гематомы, но здесь и сейчас приходилось работать вслепую, ориентируясь только на клинику и собственный опыт. Впрочем, опыт подсказывал, что гематома эпидуральная, скорее всего, из средней менингеальной артерии, расположена именно здесь, и она большая.

— Коловорот.

Сестра подала инструмент. Старый добрый советский коловорот с фрезой. Не высокооборотная дрель с алмазным бором, но лучше, чем ничего. Ну здравствуй, старый знакомец!

Я установил фрезу на кость чуть выше трещины и начал вращать.

Кость под фрезой хрустела. Костная пыль смешивалась с кровью. Ачиков смотрел на это с ужасом, но продолжал мужественно держать крючки.

— Сейчас будет отверстие, — пояснил я, не отрываясь от работы. — Потом расширим кусачками.

Фреза провалилась — значит, прошел всю толщину. Я вытащил коловорот, и в отверстии показалась темная, почти черная кровь.

— Вот она, родимая, — пробормотал я.

— Кто? — испуганно спросил Ачиков.

Теперь кусачки, чтобы аккуратно, по миллиметру, расширить отверстие до нужного размера. Кость черепа хрустела и крошилась, но поддавалась. Смотрелось это со стороны, наверное, как в каком-нибудь фильме ужасов про пилу, но, как бы страшно ни выглядело, именно это и спасало жизнь.

— Отсос.

Ачиков включил отсос и сунул наконечник в рану. Кровь с чавканьем пошла в резервуар.

Когда отверстие стало достаточно большим — примерно четыре на пять сантиметров — я увидел то, что ожидал. Огромный темный сгусток, сдавивший твердую мозговую оболочку — ту самую эпидуральную гематому. Миллилитров сто пятьдесят, не меньше.

— Ложку Фолькмана.

В ладонь легла тяжелая металлическая «ложка» с острым краем — инструмент не для резки, а для того, чтобы вычищать, аккуратно выбирая лишнее, миллиметр за миллиметром.

Я подцепил край сгустка и потянул. Темная, вязкая масса поддалась, будто неохотно отпуская мозг из тисков. Удивительно, но инструмент лежал в руке привычно, словно я делал это вчера. Осторожно, слой за слоем, я начал эвакуировать сгустки.

Черно-бурая, цвета сырой печенки, масса выходила густыми комками. Ачиков отсасывал жидкую кровь. Постепенно открывалась синеватая твердая мозговая оболочка, и я видел, как она начинает пульсировать — мозг, освобожденный от давления, возвращался к жизни.

— Хорошо идет, — сказал Николай Борисович от аппарата. — Давление падает. Сто сорок на девяносто. Хороший знак.

— Еще бы. Мозг расправляется.

Но расслабляться было рано. Где-то здесь все еще прятался источник кровотечения — скорее всего, средняя менингеальная артерия или ее ветвь. Если не найду и не остановлю, гематома соберется снова.

Я промыл полость физраствором. Вода окрасилась розовым, но не алым — значит, активного артериального кровотечения сейчас не было. Возможно, артерия тромбировалась сама. Такое бывает, но нужно проверить.

— Осмотрю края, — сказал я и внимательно прошелся по всей полости.

Вот оно — в передненижнем углу, у основания средней черепной ямки, виднелся разорванный сосуд. Небольшой, но достаточный, чтобы устроить все это безобразие.

— Коагулятор.

— Только монополярный есть, — виновато сказала сестра.

— Давайте монополярный.

Тонкий электрод коснулся стенки раны, коагулятор зашипел, пропуская ток, и край сосуда мгновенно побелел, сжался, словно испугался боли. Завоняло паленым — запах был резкий и мясной, такой ни с чем не спутать.

Ачиков скривился, но продолжал держать отсос, а я проверил еще раз. Сухо. Кровотечения нет.

— Гемостатическую губку.

Я уложил мягкий пористый кусок прямо на проблемное место — не чтобы закрыть, а чтобы дать крови остановиться самой, зацепившись за волокна.

— Теперь костный воск.

Края костного дефекта продолжали сочиться — не из одного сосуда, а сразу со всей поверхности. Кровь шла из диплоических вен, спрятанных в губчатом слое кости, мелко и упрямо, словно сама кость не хотела останавливаться.