— Я не могу без него, я повешусь!

— Ну вот, опять пошли манипуляции, — вздохнул я. — Повесится она. Ну, вешайтесь, Раиса Васильевна.

Она замерла, явно ожидая, что я начну уговаривать, хватать за рукав, умолять одуматься. Но я только пожал плечами.

— Только учтите — это не как в кино, где человек красиво обмякает и все. В действительности это ужасно: петля пережмет сонные артерии, и первые секунд тридцать вы будете в полном сознании. Глаза вылезут из орбит, причем буквально, это не для красного словца. Давление в голове подскочит так, что лопнут капилляры, лицо станет багровым, потом синим. Язык вывалится изо рта и распухнет, потому что вы его прикусите в судорогах. А судороги будут — ноги начнут дергаться, биться, искать опору, и вы ничего не сможете с этим сделать, потому что руки уже откажут. Обмочитесь, обгадитесь — тело все выпустит разом. И все это время вы будете в сознании, будете чувствовать, как легкие горят без воздуха, в глазах темнеет, а мозг умирает по кусочкам. Минуты три–четыре чистого ужаса, перед тем как отключитесь. — Я нарочно говорил ровно, монотонно, почти скучающим голосом, как на лекции для студентов. — А самое интересное — вас, скорее всего, найдут не сразу. Борька зайдет домой, откроет дверь, а там мама висит с вываленным черным языком, обоссанная, в луже собственного дерьма. А по стеклянным глазам будут лазить жирные зеленые мухи. Как вы думаете, Раиса Васильевна, забудет он это хоть когда-нибудь? Да бедный Борька до конца жизни будет просыпаться в холодном поту!

Райка смотрела на меня расширившимися глазами, и рот у нее аж приоткрылся. Она ждала причитаний: «что вы такое говорите», «не смейте даже думать», «у вас же сын»… Эмпатический модуль показывал, что она в ужасе и вешаться точно никогда не будет, но нужно было дожимать.

— Впрочем, можете не трудиться с веревкой, — добавил я. — Вы и так себя убиваете, Раиса Васильевна, только медленнее. Руки-то дрожат с утра, пока не выпьете, верно? И вы думаете, никто не замечает. Ночью просыпаетесь в поту, сердце колотится так, что из груди выпрыгивает, во рту сухо, как в пустыне, а в голове — страх. Непонятно чего, но такой, что выворачивает наизнанку. Это абстиненция, Раиса Васильевна. И с каждым разом она будет злее.

— И че? — зло усмехнулась она. — Рассольчику выпьешь и нормально.

— Недолго, потому что скоро начнутся судороги, а потом — чертики в углах, голоса, белочка. Знаете, чем такое заканчивается? Либо инсультом — тогда будете лежать овощем и гадить под себя, пока Борька, уже взрослый, будет менять вам памперсы и ненавидеть за украденную молодость. Либо циррозом — живот раздуется, как у беременной, кожа пожелтеет, изо рта будет нести тухлятиной, потому что печень начнет гнить заживо. А может, сердце ночью остановится — тихо, без драмы. Тот же труп для Борьки, только без веревки.

— Вы… — Она сглотнула, голос вышел сиплым, чужим. — Вы же доктор! Да что такое говорите-то…

— Правду говорю. Вы же хотели, чтобы я вас отговаривал? Плакал, умолял? Не буду. Хотите вешаться — ваше право. Хотите допиться до цирроза — тоже. Но Боре всяко будет лучше в детдоме или у приемных родителей, чем рядом с вами. Вы его уже один раз чуть не убили. Где гарантия, что завтра опять не нажретесь, не схватитесь за топор? В алкогольном психозе люди не помнят, что творят. Зачем ребенку такое — влачить полуголодное грязное существование, засыпать под крики и гадать, когда мать снова сорвется?

Она стояла, прижав ладонь к горлу, словно уже чувствовала там веревку. Губы побелели.

— Я думала… — прошептала она. — Я думала, вы скажете «не надо»…

— Не скажу. Решайте сами, Раиса Васильевна. Вы взрослый человек.

Она всхлипнула и, словно заведенная, начала раскачиваться, обняв себя за плечи, и повторять одно и то же:

— Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать?..

— Я же вам сказал, что делать! — рявкнул я. — Или вы настолько пропили мозги, что совершенно не запоминаете все то, что я вам буквально минуту назад говорил?

— Я запомнила, — испуганно пролепетала Райка.

— И что сделали? Вот с момента нашего разговора прошло уже минут двадцать. И все эти двадцать минут вы сидите тут на крылечке, изображаете из себя умирающего лебедя, вместо того чтобы начать действовать.

— Я не могу…

— Почему не можете?

— Потому что дома Витька, и он меня убьет!

— Но это тоже легко решается. Есть участковый Станислав, к которому можно подойти, написать заявление на Витьку. Он его суток на пятнадцать закроет, отвезет в Морки. У вас будет свободное время. И вы сможете спокойно привести весь дом в порядок.

— У меня денег на ремонт нету…

— Денег на ремонт нет — причина уважительная, но вы же можете хотя бы вымыть дом, проветрить после ваших многодневных загулов и оргий, постирать белье? В конце концов, просто наготовить еды, помыть полы…

— Продуктов нету, — перебила Райка.

— Вы что, летом и картошку не сажали?

Рая вздохнула, и я по ее виду понял, что ничего она не сажала. Ни она, ни Витек. А Борька по малолетству вряд ли умеет.

— Ну, в таком случае я даже и не знаю, что вам предложить. Убираться в доме вы не хотите, заняться своей жизнью не хотите. А ребенка куда вы собираетесь привести? В тот грязный хлев, в котором сейчас живете?

Она опять печально вздохнула.

— Рая, если хочешь, я могу помочь, — тихо сказала Венера. — Вместе уберемся…

Я окончательно разозлился:

— Венера Эдуардовна, идите-ка в амбулаторию и продолжайте свою работу, — процедил я. — А вы, Раиса, идите к себе. Зайдите к Станиславу, пусть он забирает Витька, и приведите дом в порядок. У вас есть целая ночь и завтрашние сутки. Я послезавтра утром буду здесь и проверю, в каком состоянии находится ваше жилье. От того, как вы это все сделаете, будет зависеть, увидите ли вы своего ребенка или больше никогда о нем даже не услышите.

Райка зарыдала и поднялась, а я ей сказал вслед:

— Запомните, Раиса: от любой беды, от любой проблемы, от любого несчастья есть только одно средство — труд. Чем больше неприятности — тем больше надо работать. Только так можно выйти из замкнутого круга.

— Я всю жизнь работаю, и что в результате имею⁈ — выпалила навзрыд Райка.

— Вы всю жизнь работаете, при этом изображая из себя жертву. А после смерти ваших матери и деда у вас появилась возможность жить так, как вы хотели: в нормальной семье, в любви, спокойно растя ребенка. Чем же вы занялись? Сели на стакан? Поэтому не надо сейчас искать крайних. Но пока еще в ваших руках возможность хоть что-то исправить. А дальше — как хотите.

Я развернулся и пошел в амбулаторию, не оборачиваясь и не слушая, что Райка там рыдает на улице. Сейчас ей нужно проплакаться, вволю пожалеть себя, разозлиться, а потом она, надеюсь, примет нужное решение и возьмется за ум.

Когда я вошел в приемный кабинет, Венера сидела с совершенно отрешенным лицом и невидяще смотрела в стенку. Со мной она не разговаривала. То ли из-за Лейлы, то ли из-за того, как жестко я поговорил с Райкой. Но объясняться еще и с ней смысла не было, как бы она мне не нравилась.

Так что, взяв еще две справки, которые нужно отвезти в Морки, я обратился к девушке:

— Венера Эдуардовна, я сейчас ухожу в Морки. Рабочий день закончился. Вы тоже закругляйтесь, у вас уже через пять минут заканчивается рабочий день. Идите домой, отдыхайте. Завтра я буду в Морках, а послезавтра вернусь. Поэтому распределяйте, если будут больные, все так, чтобы можно было охватить весь участок. Если будут сложные случаи — звоните мне. Вот номер телефона.

Я написал его на листочке, положил ей на стол. Она даже не взглянула. Я забрал свои вещи и направился к выходу. Уже на выходе обернулся и сказал:

— И не надо на меня сердиться, Венера Эдуардовна. Потому что вы можете пойти и все сделать вместо Райки — даже не сомневаюсь. И вы хотите как лучше. Но этот квест Райке нужно пройти самой. И от того, как она справится с этой ситуацией, зависит вся ее дальнейшая жизнь. Понимаете? Если вы все так и будете водить ее за ручку: вы, Станислав, Александра Ивановна, Лида и другие, — она так и останется пропащим человеком. Если же она сама возьмет себя в руки и начнет свою жизнь вытаскивать из грязи — может, есть еще какой-то шанс, что у нее хоть что-то получится. Не мешайте ей, пожалуйста.