Закрыл глаза и провалился в полудрему, но внезапный стук в дверь вырвал из сна.

— Сергей Николаевич! — крикнул кто-то снаружи. — Сергей Николаевич!

Ну вот, не успел я и полчаса отдохнуть, как уже опять кому-то понадобился. Да, беспокойная нынче жизнь в марийской деревне.

Я встал, накинул пиджак и вышел открыть дверь. На пороге стояла давешняя женщина, жена того мужика, которого корова лягнула копытом.

— Здравствуйте, — удивился я. — Вы ко мне?

— Я на секундочку, — сказала женщина и протянула кастрюлю.

— Что это?

— Супчик. Гороховый, на телячьих ребрышках. Знаю, что вы вчера всю ночь оперировали, а живете один, готовить некогда…

— Я взяток не беру, — возмущенно покачав головой, сказал я.

— Какая взятка, Сергей Николаевич! Обычный суп! Вы мужа моего спасли, считай, с того света вернули, а я вам тарелку супа пожалею?

Она вздохнула, и я взял кастрюлю, чтобы женщина не расплакалась.

— Спасибо. Перелью в свою, а эту верну?

— Завтра заберу. Вечером пирожков вам принесу — на пресном тесте с творогом, такие вы точно едите! — Улыбнувшись, добавила: — И спасибо, что вы мне сказали молиться. Я же боженьку просила, и он вашей рукой водил и помог. И весь день сегодня молилась, в церковь ходила, в синагогу и даже в наш центр…

Я не придал значения последним словам и сказал:

— Ну вот, это правильно. Лучше уж так, чем сидеть и переживать. Но подкармливать меня больше не нужно. Я сам себе вполне успешно готовлю.

— Конечно, конечно, — словно китайский болванчик закивала она, и при этом лицо у нее стало как у Валеры, когда он размышляет, как стырить у меня со стола чего-нибудь вкусненького, но так, чтобы я не увидел.

Закрыв дверь, я посмотрел на кастрюлю — теплую, тяжелую, вкусно пахнущую горохом, луком и мясом. Простая деревенская еда, какой никто мне за всю мою прошлую жизнь ни разу не приносил.

И тут же раздался знакомый крик:

— Суслик!

Вернулись мои оборванцы… Из-за печки с выражением вселенской скорби на морде выбрался Валера. Пивасик покачивался на люстре, хищно глядя на кастрюлю в моих руках, и многозначительно молчал.

— Корм я вам дал, так что сами справляйтесь, — сказал я и решил поужинать сам.

Суп оказался еще почти горячим. Так что греть я его не стал. Сел за стол и начал медленно, не торопясь есть. Густой, наваристый, с разваренным горохом и мягким мясом, которое само отходило от косточек. Кусочки моркови и лука золотисто плавали в гороховой гуще, придавая супу особый аромат. И было это так тепло и уютно, что я на секунду даже пожалел, что у Анатолия нет телевизора — включил бы сейчас для фона и с удовольствием посмотрел какой-нибудь хороший фильм.

В реальность меня вернул Пивасик, дерзко сев мне на плечо и хрипло выкрикнув в ухо:

— Семки гони!

В общем, развеял мне весь уют, паразит.

Когда все поели, а я медленно пил ромашковый чай, Валера запрыгнул мне на колени и замурлыкал. Пивасик на плече затих, похлопывая клювом, а я сидел таким пиратским капитаном и ухмылялся — вот и вся моя семья. Нет, определенно нужно завести подругу. Потому что даже эпидемиологические исследования во многих странах мира показали, что женатые мужчины живут в среднем дольше, чем холостые…

Валера вдруг поднял голову и уставился куда-то в темноту за окном. Потом зевнул, показав розовую пасть, и снова уткнулся мне в ноги.

— Ничего там нет, — сказал я ему. — Или ты что-то увидел?

Он не ответил. Впрочем, коты вообще редко отвечают на глупые вопросы. Тем более Валера.

Допив чай, я пошел спать, но стоило поудобнее устроиться, как Валера запрыгнул на кровать, потоптался и улегся мне на ноги. Тяжелый стал, зараза.

Я посмотрел на лохматую тушку и вдруг заметил, что Валера снова уставился в угол комнаты, причем прижав уши и сузив глаза.

— Что там? — спросил я.

Валера не ответил. Смотрел в угол секунд десять, потом фыркнул, отвернулся и снова улегся. Я тоже посмотрел в угол — ничего, кроме старой иконы и паутины.

«Кошки видят то, чего не видим мы», — вспомнились слова какой-то пациентки. Она еще говорила, что, если кот шипит на пустое место, значит, в доме нечисто.

Бред, конечно. Но Валера все-таки смотрел в тот угол очень пристально.

С этой мыслью я закрыл глаза и уснул.

Утро выдалось спокойным. Никто не ломился в мой дом с криками о том, что кто-то умирает, никто не звонил, и даже от Танюхи, Марины Носик и Лейлы не было никаких панических сообщений.

Беда пришла откуда не ждали. Не успел я прийти на работу, как первым ко мне на прием заявился Чепайкин. Выглядел он бодро и цвел, словно майская роза.

— Сергей Николаевич! — радостно воскликнул еще от порога. — Я сдал все анализы и вот принес!

— Замечательно, — кивнул я.

После чего сказал медсестре Ларисе Степановне, которая сегодня помогала мне вести прием:

— Найдите, пожалуйста, карточку Арсения Лукича.

Лариса Степановна, полная немолодая женщина с гладко зачесанными волосами и большой зеленой брошкой на лацкане халата, кивнула и споро нашла искомую карточку.

— Присаживайтесь, Арсений Лукич, — сказал я, тем временем судорожно обдумывая, как с ним быть.

Система тренькнула и показала, что он здоров, как Гагарин перед полетом в космос.

Но тем не менее как-то разрулить ситуацию было нужно, причем так, чтобы не заиметь заклятого врага и при этом не выставить себя на посмешище. Иначе ни о какой аспирантуре даже речи быть не может.

Я подавил вздох и сказал таким же бодрым голосом:

— Давайте посмотрим, что тут у вас. — И принялся перелистывать бесконечные выписки и результаты анализов. — Так. Так. Так. Так-так-так…

Чем больше я перелистывал, тем больше показательно хмурился и качал головой. Наконец сказал крайне озабоченным голосом:

— Вы себя сегодня как чувствуете, Арсений Лукич?

— Плохо, Сергей Николаевич, — помрачнел тот и начал рассказывать: — С самого утречка! Проснулся и чувствую, что ломит в грудине, представляете?

Причем чем дальше он рассказывал, тем сильнее дрожал его голос. Когда же он дошел почти до конца, тряслись у него даже руки, да так, что, несколько испугавшись, я изучил его настроение:

Сканирование завершено.

Объект: Чепайкин Арсений Лукич, 62 года.

Доминирующие состояния:

— Тревога ипохондрическая (89%).

— Страх смерти хронический (76%).

— Потребность в заботе подавленная (71%).

Дополнительные маркеры:

— Микрожесты самоуспокоения: поглаживание колена.

— Голос дрожит при упоминании симптомов.

— Зрачки расширены.

— В боку ужас как колет. В глазах темнеет. Голова кружится. Дышать не могу, задыхаюсь. Постоянная тошнота. Тело ломит…

Он рассказывал и рассказывал, а я внимательно слушал и дружелюбно сокрушался.

Лариса Степановна, которая взяла у меня карточку, чтобы подклеить туда результаты анализов, и увидела там все его показатели, удивленно воззрилась сперва на Чепайкина, затем на меня.

— Понятно, — сказал я мрачно и нахмурился, когда Чепайкин закончил.

— Все плохо? — спросил упавшим голосом он, а затем добавил с затаенной надеждой: — Доктор, скажите мне всю правду!

Слово «всю» он выделил.

Я посмотрел на него серьезным взглядом и тихо, но печально, сказал:

— Полагаю, Арсений Лукич, что вы мужественный человек, мужчина. Сложную жизнь прожили. Но и мы же не звери, поймите! Поэтому сначала давайте попробуем новый метод лечения. Экспериментальный. Вы согласны?

— Согласен! — мужественно молвил Чепайкин, который аж ерзал от нетерпения. — Будете резать?

У Ларисы Степановны при этом аж глаза полезли на лоб, и она стала похожа на очень удивленного толстолобика. Хотела что-то сказать, но, наткнувшись на мой предупреждающий взгляд, промолчала.

— Арсений Лукич! Резать — это легче всего! — снисходительно ответил я. — Но не в вашем случае. Вы же сами понимаете, что здесь все не так просто. Сначала нужно вас подготовить…