Я хмыкнул. Толковый. Ну-ну.

Баба Нюра, восьмидесяти с лишним лет, закутанная в три платка, прошаркала, опираясь на палку, в кабинет, со стоном опустилась на стул и начала жаловаться на все сразу: и голова болит, и ноги отекают, и спать не может, и соседка Клавка опять козу на ее огород пустила.

Я выслушал, измерил давление — сто семьдесят на сто — выписал направление на ЭКГ в Морки и скорректировал дозу эналаприла. Про козу посоветовал решать с участковым.

— А вы, доктор, молодой какой-то слишком. — Она щурилась, разглядывая меня. — Из города, что ль?

— Из Казани.

— И чего сюда приехал? Здесь же глушь.

— Работать.

Она покачала головой, будто услышала что-то невероятное, и ушла, бормоча под нос.

Следом, едва баба Нюра скрылась за дверью, зашел мужик лет сорока с красным носом и слезящимися глазами, который кашлял так, что аж стены тряслись.

— Продуло, — прохрипел он и громко высморкался в большой мятый платок. — Третий день температура, ломает всего. Из Кужнура я. Слыхал, у вас тут доктор хороший появился.

Похоже было на ОРВИ, но хрипы справа внизу настораживали. Я послушал еще раз, проверил сатурацию — девяносто шесть, терпимо. Температура тридцать восемь и два. Скорее всего, острый бронхит, но пневмонию исключить нельзя.

— Нужен рентген, — сказал я. — В Морках, в ЦРБ. Если подтвердится воспаление легких — назначим антибиотик. Пока — обильное питье, парацетамол или ибупрофен при температуре выше тридцати восьми с половиной, и прийти через два дня. Если станет хуже — сразу.

— А на работу можно? — спросил он с надеждой.

— Нет. Минимум неделю дома. На ногах такое переносить нельзя категорически! Сердце убьете!

Он вздохнул, но спорить не стал.

А следующие полтора часа слились в сплошной поток лиц и жалоб.

Женщина лет пятидесяти жаловалась на приливы и потливость — климакс, ничего необычного. Рекомендовал консультацию гинеколога в Морках, пока же растительные седативные и режим.

За ней пришел дед с «шеей, которая не поворачивается» — миозит, застудил на сквозняке. Мазь, тепло, покой.

Потом молодая мать с ребенком трех лет — насморк, уши болят. Вероятный отит. Направил к лору, дал капли на первое время.

Большинство пришли из соседних деревень: Шордур, Кужнур, Семисола. Кто-то приехал на машине, кто-то шел пешком через лес. Слухи о «докторе, который спас ребенка голыми руками» обросли подробностями: якобы я оперировал без наркоза, якобы мальчик уже умер, а я его оживил, якобы я приехал из самой Москвы и раньше лечил министров, а потом соблазнил то ли дочку, то ли жену, то ли молодую любовницу замминистра и меня сослали в Морки.

Я не разубеждал: какая разница, если пришли лечиться?

К полудню я размял шею и посмотрел на Венеру.

— Сколько еще?

— Человек семь в очереди. И еще подходят. — Она развела руками. — Я сама в шоке. За весь прошлый месяц столько не было.

— Давай следующего.

— Сергей Николаевич, — замялась Венера. — Там дядя Пашивек пришел из Семисолы. Говорит, живот замучил.

— А что с ним не так?

— Он скандальный, так что будьте аккуратны.

Пожав плечами, я кивнул:

— Приглашай.

Дядя Пашивек оказался крупным мужиком лет под шестьдесят, с обветренным багровым лицом и мощными руками. Вошел и сразу занял полкабинета своим присутствием.

— Садитесь. — Я указал на стул. — Рассказывайте.

— Токтор. — он произнес это с характерным марийским акцентом, превращая «д» в мягкое «т». — Мушкыр коршта!

Я посмотрел на Венеру, и она перевела:

— Живот, говорит, болит.

Раздраженный моей непонятливостью, Пашивек быстро проговорил по-марийски, а потом перешел на ломаный русский:

— Изжога замучила! Как будто кол в грудь вбивают, и горечь во рту по утрам, аж сплюнуть хочется.

Венера, устроившаяся за своим столом с амбулаторной картой, едва заметно кивнула, подтверждая перевод.

— Давно? — спросил я.

— Да уж год, наверное. Или два. Салика моя говорит, чтобы к врачу шел, а я все думал, само пройдет.

— Жена, значит, виновата?

Пашивек насупился.

— А кто ж еще? Стряпня ее довела! Жирное все, жареное. Я ей говорю — полегче надо, а она свое гнет.

Я активировал Систему, привычно фокусируя внимание на пациенте.

Диагностика завершена.

Объект: Пашивек, 58 лет.

Основные показатели: температура 36,7 °C, ЧСС 78, АД 148/92, ЧДД 16.

Обнаружены аномалии:

— Гастроэзофагеальная рефлюксная болезнь (II стадия, эрозивный эзофагит).

— Дуоденогастральный рефлюкс (хронический).

— Билиарная дисфункция (нарушение моторики желчевыводящих путей).

— Хронический гастрит (тип С, рефлюкс-ассоциированный).

Система показала все, что нужно. Типичное сочетание двух рефлюксов, которые часто существуют вместе и усиливают друг друга. Гастроэзофагеальный означает заброс кислого содержимого желудка в пищевод из-за слабости нижнего сфинктера — отсюда изжога. Дуоденогастральный идет в обратную сторону: желчь и панкреатические ферменты из двенадцатиперстной кишки забрасываются в желудок. Они не кислые, но химически агрессивные, повреждают слизистую — отсюда горечь во рту и желтый налет на языке.

— Рот откройте, — велел я.

Пашивек послушно разинул пасть. Язык был обложен желтоватым налетом, особенно ближе к корню — все как Система и показала.

— Угу. Ложитесь на кушетку, живот посмотрю.

Пока он, кряхтя, устраивался и стягивал рубаху, я продолжал осмотр. Живот мягкий, но болезненный вверху и справа под ребрами. Печень не увеличена, желчный пузырь не прощупывается.

Я надавил под правой реберной дугой — в так называемой точке Кера — и попросил его глубоко вдохнуть. Обычно так проверяют желчный: на вдохе он опускается и становится чувствительнее и, если с ним неладно, сразу дает о себе знать.

Пашивек поморщился, но стерпел — боль была неприятной, но не резкой.

«Реакция есть, — отметил я про себя и сел обратно за стол, пока он одевался. — Значит, желчь тоже участвует, хоть и без остроты».

— Значит, так, Пашивек. Слушайте внимательно, а вы, Венера Эдуардовна, переводите, если ему вдруг что будет непонятно. Пашивек, у вас два клапана не держат.

— Каких клапана? — Он уставился на меня с недоверием.

— В желудке. Один должен закрываться сверху, чтобы кислота из желудка не лезла в пищевод. Это он у вас пропускает — отсюда изжога, жжение за грудиной. Второй клапан снизу, между желудком и кишечником. Он тоже слабый, и через него желчь из кишки льется обратно в желудок.

Я взял лист бумаги и быстро нарисовал схему: желудок, пищевод сверху, двенадцатиперстная кишка снизу, два кружка на местах сфинктеров.

— Вот смотрите, кислота идет вверх, — объяснил я и нарисовал стрелку. — Желчь идет вниз, в желудок. Обе жидкости агрессивные, обе разъедают слизистую. Понимаете?

Пашивек наклонился над рисунком, сдвинув брови, а Венера ему перевела сказанное.

— Как две дырки в ведре, — добавил я. — Одну заткнешь — через другую течет. А они еще и друг друга усиливают.

— И чего делать? — хмуро спросил он.

— Лечение я сейчас назначу, но нужно еще обследование — УЗИ живота, печень, желчный, поджелудочную проверить. И ФГДС через пару месяцев, посмотреть, как заживает.

— Это чего такое, ФГДС?

— Фиброгастродуоденоскопия. Это когда трубку глотаешь, а камера внутри желудка смотрит, что там да как. Но это потом, для контроля. Сначала полечим, потом проверим результат.

Пашивек заметно расслабился — перспектива лечения без немедленной «трубки» его явно порадовала.

— А жрать-то чего теперь?

— Дробно. — Я загнул палец. — Пять-шесть раз в день, маленькими порциями. Последний прием за три-четыре часа до сна, не позже. Исключить жирное, жареное, копченое, алкоголь.

— Совсем никакой алкашки нельзя, что ли? — с неподдельным страданием в голосе спросил Пашивек. — Даже пива?