Я вздохнул и потёр переносицу. Спорить с котом, который считает себя богом высшего порядка, было занятием заведомо проигрышным. Хоть это было правдой.

— Хорошо, — сдался я. — Будет тебе миска. С именем.

— И с золотой каёмкой.

— И с золотой каёмкой.

— И полную, — добавил кот, сверкнув глазищами. — А то знаю я вас, людей: нальёте на донышке, а потом удивляетесь, чего кот недовольный ходит.

Кот удовлетворённо кивнул и растворился в воздухе, оставив после себя лёгкое ощущение, что меня только что обвели вокруг пальца. Впрочем, я уже привык.

За час до церемонии пришло письмо от Комарина. Его принёс Пашка, тот самый эрг, который когда-то едва не сожрал нас в Африке, а теперь жил у Михаила и выглядел так, будто всю жизнь только и делал, что разносил приглашения.

— Миша просил передать, что приехать не сможет, — сказал он, протягивая мне конверт. — Дела на севере. Но подарок прислал.

Я вскрыл конверт. Внутри лежала короткая записка и небольшой футляр из тёмного дерева. Записка была написана тем же убористым почерком, что и прошлое письмо.

«Поздравляю, — писал Комарин. — Жениться на четырёх женщинах сразу, это поступок, достойный отдельной легенды. Подарок внутри. Не открывай при гостях, если не хочешь объяснять, откуда у тебя вещь из мира, которого нет на картах».

Я открыл футляр. Внутри, на бархатной подкладке, лежал небольшой кинжал с лезвием, отливающим розовым. Я сразу понял, что это такое, и поспешно захлопнул крышку.

— Он с ума сошёл? — пробормотал я.

— Он сказал, что это на крайний случай, — пожал плечами Пашка. — И что ты поймёшь, когда придёт время.

Я убрал футляр в ящик стола и запер его. Подарок был щедрым, но пользоваться им я не собирался. По крайней мере, не сегодня.

— Передай Мише, что я благодарен, — кивнул я. — И что на его свадьбе я вёл себя приличнее.

Пашка хохотнул, хлопнул меня по плечу так, что я едва устоял на ногах, и ушёл. А я ещё долго стоял у стола, глядя на запертый ящик и думая о том, что Комарин, как всегда, знает больше, чем говорит.

Церемония началась в полдень.

Гости собрались в саду, где Семён установил главный купол. Он переливался всеми цветами радуги, и я поймал себя на том, что любуюсь им, хотя должен был следить за гостями. Впрочем, следить было за кем: у входа толпились представители едва ли не всех родов, с которыми я имел дело, и каждый норовил подойти и сказать что-нибудь торжественное.

Наталья вошла первой, в белом платье, которое я видел впервые. Оно облегало её фигуру так, что у меня на секунду перехватило дыхание, и я мысленно поблагодарил Аманду за то, что та настояла на закрытом фасоне. Надежда следом, в розовом, под цвет своих волос, и улыбалась так, будто весь этот день принадлежал только ей. Аива в зелёном, с живыми цветами, вплетёнными в волосы, и шла так, будто не касалась земли. Анжелика в серебристом, с короной Великой Матери, которую она надела поверх фаты, и в её походке было столько достоинства, что гости невольно расступались.

Я стоял у алтаря и смотрел, как они идут ко мне. Четыре женщины, каждая из которых выбрала меня добровольно. Наталья как мужчину. Надежда как мужчину, которого любила с детства. Аива как мужчину, которому обязана жизнью. Анжелика как мужчину, который дал её народу будущее.

— Ты невестам рад? — спросила Аманда, вставшая рядом со мной.

— Рад.

— Тогда улыбайся. А то выглядишь так, будто на похороны пришёл.

Я улыбнулся. Получилось, наверное, криво, но Аманда осталась довольна.

Первая неприятность случилась, когда Нинг, которой поручили зажечь ритуальный огонь, вместо этого подожгла декоративную арку. Она горела красиво, но совершенно не вовремя. Пришлось тушить, потом зажигать заново, потом снова тушить, потому что Нинг решила, что второй раз получится лучше.

— Я же просил, — сказал я, когда она пролетала мимо с обиженным видом.

— Ты просил зажечь огонь. Я зажгла.

— Ты подожгла арку.

— Арка тоже огонь.

Спорить с драконицей, когда она права по-своему, было бесполезно. Я махнул рукой, и Нинг улетела, явно довольная собой. Арку, впрочем, потушили быстро, и гости сделали вид, что так и было задумано.

Вторая неприятность случилась, когда Либи едва не не пустила на церемонию императора. Она почувствовала в нём «слишком много чужой воли» и потребовала, чтобы он снял все амулеты.

— Ваше величество, — сказала она, зависнув перед ним, — я должна проверить вас.

Император, надо отдать ему должное, отнёсся к этому с удивительным спокойствием. Он снял с пальца кольцо и протянул его Либи, не сводя с неё внимательного взгляда.

— Ваша мангустиха права, — произнёс он. — В таких делах лучше перестраховаться.

— Это не кольцо, — упрямо повторила Либи. — Это вся ваша воля.

— Вся моя воля — это моя воля. Она не чужая.

Либи задумалась, склонив голову набок, потом кивнула.

— Проходите.

Сергеевич, стоявший рядом, выдохнул с таким облегчением, что я услышал это даже сквозь гул голосов.

— Я думал, она его не пустит, — пробормотал он.

— Я тоже, — признался я. — Но, похоже, у неё есть свои методы.

Церемония продолжилась. Аманда читала клятвы, я повторял, невесты повторяли за мной. Мангуст и Орлан, как ни странно, вели себя прилично, правда я то и дело ловил на себе их взгляды, полные взаимного недоверия.

— Они всё ещё спорят? — шепнул я Либи, когда Аманда сделала паузу.

— Уже нет. Они заключили перемирие до конца церемонии.

— А после?

— После — посмотрим.

Я решил не думать об этом. В конце концов, если боги захотят выяснить отношения, они сделают это без моего участия. А мне сейчас было не до них.

Невесты, впрочем, тоже не давали скучать. Надежда, проходя мимо, шепнула, что Аива чуть не расплакалась, когда увидела, как дриады украсили алтарь живыми цветами. Наталья, в свою очередь, сообщила, что Анжелика полчаса спорила с Амандой о том, можно ли надеть корону Великой Матери поверх фаты, и в итоге победила.

— А ты? — повернулся я к Наталье. — Ты как?

— Я счастлива, — ответила она просто. — И немного боюсь.

— Чего?

— Что всё это закончится. Что я проснусь, и окажется, что ничего этого не было.

Я взял её за руку и сжал.

— Это не сон, — пообещал я. — И даже если бы был, я бы не захотел просыпаться.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько доверия, что у меня на секунду сжалось сердце. Я вдруг остро осознал, как много эти женщины поставили на меня, и как мало я имею права их подвести.

Кот Граф, к моему удивлению, вёл себя почти образцово. Он сидел на отведённом ему месте, перед миской с золотой каёмкой, и с таким достоинством поглощал угощение, что гости то и дело косились на него с уважением. Один из них, пожилой граф с бакенбардами, даже подошёл и спросил, не из какого ли знатного рода этот зверь.

— Из очень знатного, — отрезал я, не вдаваясь в подробности.

— Слышь, пузатый, — подал голос Граф, не отрываясь от миски. — Ты на меня не пялься. Я не экспонат. Хочешь спросить — спрашивай, а потом вали, мне ещё жрать и жрать.

Граф-гость поперхнулся, пробормотал что-то о «необычайно развитом тотемном звере» и поспешно отошёл, явно решив, что кот какой-то редкий и опасный тотемный зверь. Впрочем, в каком-то смысле так оно и было.

После клятв, когда гости разбрелись по саду, а слуги принялись разносить вино, ко мне подошёл Сергеевич. Он выглядел усталым, но довольным, как человек, который весь день ждал беды и так её и не дождался.

— Пока тихо, — доложил он, понизив голос. — Но это ничего не значит.

— Знаю, — отозвался я. — Спасибо, что прикрыл.

— Не за что. Ты же знаешь, я не ради тебя.

— Знаю. Ради Аманды.

— И ради неё тоже, — усмехнулся старик. — Но и ради тебя, не обольщайся. Ты мне как сын, хоть и несносный.

Я хлопнул его по плечу, и мы постояли так, глядя, как над садом разгораются первые звёзды. В такие минуты я особенно остро чувствовал, что у меня есть не только жёны, но и семья, та, которую я выбрал сам, а не получил по праву рождения.