Тучное тело дёрнулось. Это была первая реакция, которую он не смог скрыть.

— Нет, — произнёс он.

— Ты сказала, что знала не всё, — заметил я. — Но сейчас уверена.

— В приказах встречалась одна формулировка, — Лидия говорила тихо, но отчётливо. — «Подготовить тело Богомолова. Не повреждать магические каналы. Сохранить эмоциональную зависимость от цели». Я думала, речь идёт о Наталье. Потом увидела схему переноса и поняла, что целью был не объект воздействия. Целью было тело.

Мне не понадобилось уточнение.

— Дмитрий, — произнёс я.

— Да, — ответила Лидия. — Дмитрий Богомолов должен был стать следующим панцирем.

Виктор дёрнулся на столе. Защитные руны вспыхнули, а стены комнаты на секунду стали прозрачными. Я увидел длинный коридор, залитый серым светом. В его конце стоял Дмитрий. Он был бледным, глаза казались пустыми, а губы двигались беззвучно. Потом он произнёс:

— Наталья должна прийти в подземелье.

Картинка исчезла. Ксения схватилась за виски.

— Команда активировалась, — сообщила она. — Глубокая. Не та, которую мы уже видели. Она проходит через его память и ищет выход.

— Где Дмитрий?

— В старом доме Свинякиных. Один.

Я посмотрел на Виктора. Тело снова лежало неподвижно, будто ничего не произошло, но пепельная нить над грудью стала заметно ярче.

— Что случится, если Дмитрий не приведёт Наталью?

Лидия ответила не сразу.

— Команда найдёт другой путь, — проговорила она наконец. — Он может потерять сознание, начать выполнять приказ во сне или привести её насильно.

— А если приведёт?

— Виктор перейдёт в него.

— Копией?

— Нет, — Лидия покачала головой. — Настоящей душой. По крайней мере, так было написано.

— А Наталья?

Лидия опустила глаза.

— Её душа должна открыть переход. После этого она, скорее всего, погибнет.

Несколько секунд никто не говорил. Внутри у меня стало пусто. Потом пустота сменилась злостью. Краб не просто построил ловушку. Он сделал её из двух людей и рассчитывал, что мы сами выберем, кого оставить внутри.

— Значит, всё просто, — произнёс я. — Дмитрий или Наталья.

— Да, — тихо ответила Ксения.

— Нет.

Она повернулась ко мне.

— Что значит «нет»?

— Я не принимаю его правила, — отрезал я. — Если он предложил выбор из двух жизней, это не значит, что я обязан выбрать одну.

Наталья посмотрела на меня.

— Я пойду к Дмитрию.

— Нет.

— Андрей…

— Нет.

— Если приказ уже активировался, он всё равно приведёт меня туда.

— Тогда рядом с тобой буду я.

— Ты попадёшь в ловушку.

— Я уже в ней, — усмехнулся я. — Просто пока стою снаружи.

Наталья замолчала. Она имела право решить сама, но я не позволю Крабу заранее написать ей финал.

Но мы не поехали к Дмитрию сразу. Ксения остановила меня у двери и схватила за рукав.

— Ты хочешь ворваться в дом, который умеет отдавать приказы камням, пока у нас нет схемы входов, состава защиты и понимания, где находится настоящий Виктор?

— В общем виде — да.

— Тогда я официально запрещаю тебе принимать решения в общем виде.

— А в каком виде разрешаешь?

Княгиня приехала на следующий день после допроса слепка, разумеется, не одна. С ней прибыл старичок в очках с такими толстыми стёклами, что глаза за ними казались увеличенными вдвое. Он тащил кожаный саквояж, весь покрытый потёртостями, латунными застёжками и следами многолетнего обращения. Саквояж выглядел тяжелее хозяина и, судя по тому, как старик его придерживал, обладал собственным характером.

— Это Пётр Ильич, — представила его Ирина Сергеевна, проходя в гостиную. — Архивариус рода Орлановых.

— Бывший архивариус, — поправил старичок, аккуратно ставя саквояж на пол. — Ныне архивариус по необходимости. А необходимость у нас, как я вижу, чрезвычайная.

— Ваша светлость сообщила, что вы нашли Виктора, — произнёс он, оглядывая комнату поверх очков.

— Нашли его копию.

— Да, — Пётр Ильич кивнул. — Копия тоже считается находкой. Иногда даже более полезной, чем оригинал.

— Это я запомню, — усмехнулся я. — Когда у нас появится ещё один Краб, будем складывать их в одну папку и выбирать, какой толще.

Ирина Сергеевна бросила на меня усталый взгляд. Вчера род Орлановых получил доказательство: Виктор не просто выжил, а создал сеть и превратил собственное имя в пепельный след. Наталья сидела у окна и почти не разговаривала после допроса. Она не выглядела сломленной, скорее слишком тщательно собирала себя по частям.

— Это Наталья? — поинтересовался Пётр Ильич, заметив её.

— Да, — подтвердила княгиня. — Наталья Проласточкина.

Старичок снял очки и снова надел. Ситуация от этого лучше не стала.

— Она похожа на него, — тихо произнёс Пётр Ильич.

Наталья повернулась к нему.

— На Виктора?

— Взглядом. Не лицом, — он прищурился. — Взгляд у вас такой же, как у него в молодости. Будто вы уже поняли, что человек перед вами врёт, но пока решаете, стоит ли сообщать ему об этом.

— Я не знала его.

— Знаю.

— Тогда почему вы говорите так, будто знали меня всю жизнь?

Пётр Ильич опустил голову. Пальцы его легли на крышку саквояжа.

— Потому что я знал, что вы существуете, — произнёс он. — Но не знал, где вы.

Я сел напротив Петра Ильича и показал на саквояж.

— Начнём с начала. Кем был Виктор Орланов до того, как стал Крабом?

— Это не начало, — возразил старик. — Начало было раньше. Но если вам нужна понятная точка отсчёта, то Виктор Сергеевич был младшим сыном княжеского рода. Вторым наследником. Воспитывался как запасной вариант, что для аристократа иногда хуже, чем быть вовсе никем.

— Запасной наследник? — уточнил я.

— Старший получает имя, титул и право ошибаться публично, — Пётр Ильич откинулся на спинку стула. — Младший получает образование, военную службу и обязанность быть полезным. Если старший умрёт, младший занимает его место. Если старший выживет, младший всю жизнь слышит, что должен быть благодарен за возможность стоять рядом.

— Звучит как очень дорогая семейная каторга.

— Вы хорошо подбираете определения, — хмыкнул Пётр Ильич. — Виктор тоже любил точные слова. Только применял их к людям.

Ирина Сергеевна села в кресло у камина. Она не снимала перчаток и держала руки на коленях, сцепив пальцы. Княгиня выглядела спокойно, но я уже научился различать её спокойствие. Иногда оно означало уверенность. Иногда готовность приказать расстрелять половину собеседников. Сегодня было что-то между.

— Он с детства спорил с отцом, — продолжил архивариус. — Не из-за денег, не из-за дисциплины и даже не из-за старшего брата. Его раздражала сама система рода.

— Тотемная связь, — догадалась Наталья.

Пётр Ильич кивнул.

— Виктор считал, что человек рождается свободным, а затем получает цепи. Боги, род, кровь, клятвы, обязанности. Всё это подавалось как защита, но он видел в этом только подчинение. Особенно его злило, что тотем может вмешиваться в судьбу человека, а человек не может отказаться от тотема без последствий.

— Справедливое замечание, — произнёс я.

Ирина Сергеевна резко посмотрела на меня.

— Не спеши соглашаться с моим братом.

— Я согласился с замечанием. Не с методами, — я поднял руки. — Между ними есть разница. Я тоже не люблю, когда боги начинают распоряжаться моей жизнью, но пока не превращаю соседей в ходячие заряды.

— Пока? — переспросила Ксения, стоявшая у двери.

— Это была неудачная формулировка.

— Запишу.

Пётр Ильич вытащил из саквояжа тонкую папку, перевязанную выцветшей лентой.

— В архивах сохранились отчёты о его спорах, — пояснил он, развязывая ленту. — Не личные дневники, к сожалению. Виктор не доверял бумаге. Он считал, что любой текст можно украсть, скопировать или подменить. Парадоксально, учитывая, чем он занялся впоследствии.