Перед самым закатом меня на секунду выдернуло в серое ничто. Мангуст сидел на своём пьедестале, обернувшись хвостом, и выглядел непривычно задумчивым.

— Поздравляю, — произнёс он. — Ты сделал то, на что не решались даже самые смелые из твоих предков.

— Женился на четырёх женщинах?

— Нет. Остался собой.

Я не нашёл, что ответить, и он, кажется, этого и не ждал. Мангуст склонил голову набок, разглядывая меня, как разглядывают что-то редкое и не до конца понятное.

— Орлан доволен, — добавил он. — Хотя и не подаст виду. А я… я горжусь тобой, Андрей. По-настоящему.

— Спасибо, — сказал я, и это слово прозвучало куда весомее, чем я ожидал.

Мангуст кивнул и растворился, а я снова оказался у окна, глядя, как солнце медленно опускается за деревья.

К вечеру, когда гости разошлись, я стоял у окна и смотрел на закат. Ко мне подошла Ксения. Она двигалась бесшумно, как всегда, и я заметил её только по отражению в стекле.

— Ты выглядишь так, будто ждёшь удара, — заметила она.

— Жду.

— Почему?

— Потому что сегодня никто не напал. А это значит, что враг не собирается повторять очевидную схему.

Ксения помолчала, глядя на сад, где слуги убирали стулья.

— Ты прав, — произнесла она наконец. — Завтра будет хуже.

— Знаю. Поэтому сегодня я просто побуду счастливым.

Она кивнула и отошла, оставив меня одного с закатом.

Но счастливым я был недолго.

Ночью, когда я уже почти уснул, меня разбудил голосок Либи. Она появилась над кроватью, взъерошенная и встревоженная, и в полумраке её глаза горели двумя тревожными огоньками.

— Андрей, — позвала она, — я чувствую что-то странное.

— Что?

— Нить. Тонкую, пепельную. Она ведёт не к человеку, а сквозь пространство.

Я сел, сон слетел с меня мгновенно. Рядом зашевелилась Наталья, но не проснулась: она спала так крепко, как спят люди, наконец-то переставшие бояться.

— Куда? — спросил я, понизив голос.

— Не знаю. Но она появилась сразу после церемонии.

— И что это значит?

Либи посмотрела на меня серьёзно, и в её взгляде я впервые увидел не любопытство, а настоящий страх.

— Это значит, что кто-то наблюдал за твоей свадьбой, — прошептала она. — И этот кто-то не человек.

Я встал, накинул халат и подошёл к окну. Сад был пуст, только ветер гонял по дорожкам лепестки, оставшиеся после церемонии. Где-то вдалеке, у ворот, мерцал огонёк: это охранник обходил пост, и его фонарь качался в такт шагам. Всё выглядело мирно, почти идиллически, и от этого тревога становилась только острее. Но я чувствовал, не глазами, а тем самым новым чутьём, которое появилось у меня после дара Системы, что где-то там, за пределами видимого, натянулась тонкая струна. Она дрожала, как паутина на ветру, и уходила куда-то вверх, сквозь купол, сквозь небо, сквозь саму ткань мира.

— Я тоже это чувствую, — раздался голос Ксении.

Она стояла в дверях, уже одетая, с кинжалом на поясе. Видимо, не спала вовсе.

— Приказ без носителя, — сказала она, и голос её был ровным, но я слышал в нём напряжение. — Как тогда, в имении. Только сильнее.

— Ты можешь определить, откуда он?

Ксения покачала головой.

— Нет. Он не от человека. И не от бога. Он… — она запнулась, подбирая слово. — Он как будто смотрит.

Мы переглянулись, и я понял, что она чувствует то же, что и я. Свадьба закончилась, но что-то началось. Что-то, к чему никто из нас не был готов.

— Завтра, — пообещал я. — Завтра разберёмся.

Ксения кивнула и вышла, а я ещё долго стоял у окна, глядя в темноту и чувствуя, как где-то на пределе восприятия дрожит та самая пепельная нить. Она не нападала. Она просто была. И от этого было страшнее всего.

Утром после свадьбы я впервые увидел их по-настоящему.

Раньше потоки любви и благодати были для меня чем-то вроде тёплого ветра: я чувствовал их кожей, но не мог разглядеть. Теперь, после клятв, всё изменилось. Стоило мне выйти в сад, как мир расчертили тонкие светящиеся линии. Они тянулись отовсюду: от дома, где спали мои жёны, от казармы, где дежурила охрана, от деревни, где люди начинали свой день. Каждая нить пульсировала в такт чьему-то сердцу, и я вдруг понял, что могу отличить их друг от друга, как отличают голоса близких людей.

Линия Натальи была тёмно-синей, почти чёрной, но не мрачной, скорее глубокой, как ночное небо перед рассветом. Линия Надежды отливала розовым, и в ней было столько тепла, что я невольно улыбнулся. Аива светилась зелёным, живым и трепещущим, как молодая листва. Анжелика серебристым, холодным снаружи и горячим внутри, как металл, который долго держали в ладони.

Я стоял посреди этого переплетения и чувствовал себя так, будто впервые увидел карту собственной жизни. Вот нить Аманды, тёплая, янтарная, уходящая к кухне, где она наверняка уже командовала завтраком. Вот нить Сергеевича, серая, но не тусклая, а стальная, надёжная. Вот нить Коляна, простая, коричневая, как земля, на которой он вырос.

— Ну чо, узрел, да? — раздался у меня в голове голос кота Графа. — Красота, аж бле… блестит, я хотел сказать.

Он возник рядом, бесшумно, как всегда, и уселся на дорожку, обернувшись хвостом. Его собственной нити я не видел: то ли потому, что он был слишком высокого порядка, то ли потому, что не хотел её показывать.

— Ты давно это видишь? — поинтересовался я.

— Всегда, — ответил он, облизывая лапу. — Просто ты дорос только сейчас. Поздравляю, кстати. А то ходил, как слепой котёнок, тыкался мордой в чужие нити. Жалкое зрелище, я тебе скажу.

— А что за пепельная нить?

Кот замер, не донеся лапу до морды, и медленно повернул ко мне голову.

— Ты её видишь?

— Вижу. Она висит над имением и уходит сквозь пространство.

Граф долго молчал, и в его глазах, обычно насмешливых, мелькнуло что-то серьёзное.

— Это плохо, — выдавил он наконец. — Очень плохо. Хуже некуда, если чо, лошара. Я любя, не парься.

— Ты знаешь, что это?

— Догадываюсь. Но пока не скажу. Мне нужно проверить.

— Кот, — начал я, — если ты что-то знаешь…

— Я сказал: мне нужно проверить, — перебил он, и в его голосе не было обычной лени. — Не дави, а то лопнешь. Когда буду уверен — расскажу. Если захочешь, конечно.

Он поднялся, потянулся и, прежде чем раствориться, бросил через плечо:

— И не трогай её. Пока. Просто наблюдай. И не лезь, куда не просят, убогий. Я и так за тобой прибираю, как за котёнком.

Я остался один, глядя на пепельную нить, которая дрожала в вышине, как натянутая струна. Наблюдать. Легко сказать.

И среди всего этого она.

Пепельная нить.

Я заметил её не сразу. Она была тонкой, почти невидимой, и не пульсировала, как остальные. Она просто висела в воздухе, натянутая, как струна, и уходила куда-то вверх, сквозь купол, сквозь небо, сквозь саму ткань мира. Я проследил за ней взглядом и почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Ты тоже это видишь? — послышался голос Ксении.

Она стояла в нескольких шагах, у входа в сад, и смотрела туда же, куда и я. Её лицо было спокойным, но я слишком хорошо её знал, чтобы не заметить напряжения в уголках губ.

— Вижу, — ответил я. — Пепельная нить. Та самая, что появилась ночью.

— Она не исчезла, — заметила Ксения, подходя ближе. — Стала отчётливее.

— Ты чувствуешь её?

Она помолчала, прислушиваясь к себе.

— Как приказ, — произнесла она наконец. — Только без носителя. Как будто кто-то отдал команду, но того, кто её отдал, здесь нет.

Я кивнул. Это было точное описание того, что чувствовал я сам. Нить не угрожала, не давила, не пыталась проникнуть в сознание. Она просто была, и от этого становилось только тревожнее.

— Нужно выяснить, откуда она, — решил я.

— Сначала завтрак, — возразила Ксения. — Ты вчера женился. Дай себе хотя бы одно спокойное утро.

Я хотел возразить, но промолчал. В конце концов, она была права. И потом, я слишком хорошо знал: если беда придёт, она не спросит, позавтракал ли я.