— Не стоит, Андрей. Я отпустила прислугу.

— Почему?

— Надоели посторонние глаза. Хочется побыть собой, а не разыгрывать чужую роль.

«Все страньше и страньше», — подумал Гумилев. Прислугу Катарина подбирала сама — по каким-то одной ей известным критериям. С горничными, поваром и даже уборщицами, которые работали у Гумилева до ее появления, пришлось распрощаться — правда, Андрей принял меры, чтобы всем им было выплачено пособие в размере полугодового жалования.

«Мерседес» подкатил к крыльцу. Боря грузно вывалился из машины и открыл дверцу перед Гумилевым.

— Можешь ехать, — сказал ему Андрей. — Понадобишься завтра в девять.

— Слушаюсь, — могучий Боря наклонил бычью шею. — До свидания, Андрей Львович. До свидания, Маргарита Викторовна.

Мягко заурчал мотор «Мерседеса», машина описала полукруг перед крыльцом и устремилась к воротам. Когда стальные створки сомкнулись за нею, Гумилев отчетливо понял, что в доме кроме него и Катарины никого нет.

— Пойдем, — девушка потянула его за рукав, — ты голоден?

— Нет. — Андрей за целый вечер съел, быть может, пару оливок, но голода, как ни странно, не чувствовал. — А вот бокал коньяка выпил бы с удовольствием.

— Я, пожалуй, тоже. — Голос Катарины звучал непривычно мягко. — У тебя был, кажется, хороший армянский.

Через крытую веранду прошли в гостиную. Гумилев приготовился уже дать команду умному дому, чтобы включил освещение, но Катарина опередила его.

— Я зажгу свечи, а ты доставай коньяк.

— Просто романтический вечер, — усмехнулся Андрей и пошел к бару.

Пока он выбирал коньяк, девушка зажгла три свечи и расставила их по периметру низкого журнального столика из полированной яшмы. Огоньки свечей таинственно отражались в завитках и спиралях полудрагоценного камня, создавая удивительную игру света и тени.

Гумилев поставил на столик бутылку и два пузатых бокала.

— Если уж мы собрались пьянствовать, — сказал он, — то следует позаботиться и о закуске. Дорогая, достань, пожалуйста, из холодильника лимон.

Наполнил бокалы темным, терпко пахнущим напитком. Протянул один Катарине.

— Надо сказать тост, — спохватилась девушка, уже поднеся бокал ко рту. — Давай выпьем за тебя… и за то, чтобы твои мечты однажды сбылись.

«У меня лишь одна мечта, — хмуро подумал Андрей, — и я не уверен, что тебе понравится, когда она сбудется».

— Согласен, — сказал он, чокаясь со своей надзирательницей. Певуче запели столкнувшиеся бокалы.

— Я давно хотела тебе сказать, — Катарина подвинулась поближе к нему, — ты очень привлекательный… в смысле, как мужчина.

«Соблазняет она меня, что ли?» — удивился Гумилев.

— Спасибо, дорогая. Но мне всегда казалось, что у нас с тобой чисто деловые отношения.

Девушка не смутилась.

— Конечно. Но это не мешало тебе два года назад пытаться уложить меня в постель.

— Когда это? — возмутился Андрей.

— В Париже, а потом в Риме. Жаль, что ты этого не помнишь, — со стороны смотрелось довольно комично.

— Комично? У тебя странные представления о том, что такое комедия.

— Комедия — это то, что ты тогда ломал передо мной. Ты что же, и вправду думал, что девушка не может отличить настоящую страсть от искусственной? Да и кто бы тебе поверил, зная, что ты только что перенес такой удар…

— Что же ты сразу не сказала? Я бы не потратил столько времени зря.

Она забавно сморщила носик.

— Во-первых, полузнакомому мужчине такие вещи не говорят. Во-вторых, вполне возможно, что для тебя это было не потерянное время.

Андрей вопросительно взглянул на нее.

— Ты привыкал ко мне. Привыкал жить рядом со мной. Бабушка предупреждала, что это будет сложнее всего. Ты мог меня возненавидеть, и я бы тебя поняла.

— Тогда почему ты не попыталась перевести наши отношения в другую плоскость? В Париже это было возможно…

— Потому что тогда ты возненавидел бы меня наверняка, и очень скоро. А так у меня был шанс.

Катарина откинулась в кресле, короткое черное платье еще больше задралось, открыв гладкое загорелое бедро. Андрей поймал себя на том, что ему трудно отвести взгляд от ее красивых сильных ног, золотисто отблескивавших в неверном свете свечей.

Он отпил немного коньяка и покатал жидкость на языке. Почувствовал вкус мягкого, обволакивающего огня и тут же вспомнил о Син.

«Син, — сказал себе Андрей, — это все из-за нее. Она разбудила во мне давно забытые желания… расколола панцирь, в котором я жил последние два года. На самом деле я хочу вовсе не эту холодную нацистку, а ее, загадочную незнакомку из бара. Они совсем разные: Син — это пламя, а Катарина — лед. Я и так слишком замерз, мне нужен огонь…»

— Я уважаю сильных мужчин, — продолжала между тем Катарина. — А ты сильный, Андрей. Ты справился со своими эмоциями, научился жить по правилам, которые навязали тебе твои враги…

— Ты считаешь это проявлением силы?

— Я не договорила, — ее пальцы легко коснулись его руки. — Несмотря на все это, ты не сломался. Я уверена, что в глубине души ты вынашиваешь планы мести. Мне, бабушке, всем, кто сорвал твою экспедицию и похоронил твою мечту. Ты, конечно, будешь отрицать это, и я тебя за это не виню…

— Не буду, — покачал головой Гумилев. — Я бы уничтожил вас всех при первой же возможности. Если бы не Маруся…

«Зачем я это говорю? — в смятении подумал он. — Теперь они никогда не отдадут мне дочь…»

— Я и так это знаю, — словно прочитав его мысли, улыбнулась Катарина. — Слишком хорошо успела тебя изучить. И вот что… Я не стану предупреждать об этом рейхсфюрера.

Она вытянула длинную ногу и положила ее на бедро Андрею. Слегка пошевелила пальчиками, уронив изящную черную туфельку на пол.

— Почему? — спросил он внезапно охрипшим голосом.

— Потому что это мне нравится. Гораздо интереснее иметь дело с умным и сильным противником, чем с раздавленным слабаком. Если бы ты сломался, я начала бы тебя презирать.

Он не хотел этого. Но рука его сама легла на гладкую, как шелк, ногу Катарины.

— А что ты станешь делать теперь? — спросил Андрей, пытаясь совладать с наваждением. — Когда знаешь, что я не пощажу тебя, если представится случай?

Она потерлась об него маленькой теплой ступней.

— Теперь я тебя хочу. А когда все закончится — убью.

— Спасибо за откровенность, — проговорил он, чувствуя, как с хрустом рассыпаются остатки его панциря. — Что ж, пожалуй, мы друг друга стоим…

— Тогда иди ко мне, — прошептала она, грациозно соскальзывая с кресла на ковер. — Иди ко мне, мой желанный. Мой мужчина. Мой враг.

— Ты спишь?

— М-м-м… уже нет…

— Ты всегда такой… необузданный?

— Смешное слово.

— Дикий!

— Не мне судить… Что у тебя с лицом?

Она смутилась. Даже в полутьме (свечи догорели, слабо тлели угли в камине) Андрей видел, как изменилась внешность женщины, которая лежала рядом с ним. Это была уже не Марго. Белокурые волосы падали на гладкие плечи, сгладились скулы, прозрачным льдом светились голубоватые глаза.

— Не смотри на меня!

— Как тебе это удается? Ты умеешь менять внешность? Это была не пластическая операция?

— Это… — она замялась. — Это не от меня зависит. Я не думала, что все будет так… так бурно. Ты меня напугал… немного.

«Еще бы», — подумал Андрей. Два года монашеской жизни не прошли бесследно: он набросился на Катарину с яростью, которая удивила даже его самого. И сейчас, целуя красивое холодное лицо, он видел перед собой точеные черты Син.

— Кто была та девушка? — резко сменила она тему. — С которой ты исчез на полтора часа?

— Неужели ты ревнуешь?

Острые ногти Катарины больно вонзились ему в бицепс.

— Да. Я очень ревнива. Ты не знал? Ну так сейчас узнаешь.

— Как тебе удается менять внешность?

— Не сбивай меня. Кто она? Та брюнетка?

— Просто девушка. Она приехала с кем-то из гостей.

— Как ее зовут?

— Не знаю, — соврал Андрей. — Мы не представлялись друг другу.