Лэйми неотрывно смотрел в окно. Оно казалось ему чем-то вроде экрана: ещё в детстве он очень любил кататься на автобусах, разглядывая городскую жизнь, словно какой-то бесконечный сериал. Ему нравилось быть наблюдателем, несколько отстраненным от неё. А сейчас всё снаружи было одновременно знакомым и странным – вбитые в пыльную землю каменные плитки тротуаров, многочисленные небольшие каналы с низкими лодками... Ярко освещенные дома стояли возле них так тесно, что их берега превращались в сплошные стены разнообразных фасадов...
Теплая рука Фарриса легла на бедро Лэйми. Его сердце пропустило удар; в голове у него всё поплыло, в какой-то миг он даже испугался, что потеряет сознание. В нем столкнулись возбуждение, паника и стыд. Сейчас он был уже дико напуган, и, будь они одни, набросился бы на Фарриса с диким воплем, не жалея ни его, ни себя. Но тут, среди гитов, это было совершенно невозможно. И он ответил так сдержанно, как мог: накрыв руку Фарриса своей крепкой ладонью, Лэйми стал медленно, но всё сильнее сжимать её, глядя в его глаза. Вероятно, его взгляд оказался достаточно выразительным, чтобы передать его чувства, потому что Фаррис вдруг вырвал руку, и, тихо выругавшись, исчез.
Лэйми с облегчением вздохнул; его настроение вдруг волшебным образом улучшилось. Автобус сейчас мчался по широкому низкому мосту, покрытому темным асфальтом, в крайнем из шести рядов автомобилей. Мост перекрывал широкую, свинцовую, как небо, реку Трир – а всего в полукилометре над ней возвышалось громадное, темно-желтое здание гидроэлектростанции – оно же очевидно и плотина, так как за ним ничего не было, кроме облаков. По его крыше тоже шло шоссе и только увидев на нем крохотные коробочки автомобилей Лэйми смог оценить размер сооружения – длиной в полмили и высотой в двадцатиэтажный дом. В детстве на его месте ничего не было – а теперь оно казалось ему такой же неотъемлемой частью реки, как и берега, и его неожиданно охватила тоска – он чувствовал себя очень далеким от родины и очень маленьким. Когда-то, ещё мальчишкой, он бывал в парке развлечений Усть-Манне – там маленькая рельсовая дорога, среди прочего, проходила и под гребнем плотины, прямо перед слоем рушащейся вниз воды. Высота той плотины была всего метров пять, но всё равно, его сердце отчаянно замирало. Точно так же замерло оно и сейчас – когда он представил, ощутил огромную, холодную массу воды, которую удерживало это здание-плотина. Страх, что она вдруг опрокинется и белый вал сметет его, был глупым, очень детским... но от этого не менее реальным и он облегченно вздохнул, когда плотина скрылась за деревьями. Город – вернее, его центр – остался позади. Гитоград не был похож на большинство городов Союза: он состоял из множества отдельных районов, разделенных лесами, озерами и реками.
Сейчас автобус мчался по широкому, прямому, как стрела, шоссе, рассекавшему темно-зеленые рисовые поля и небольшие рощи. Сумрачное, темно-серое небо казалось теперь странно уютным, словно ватное одеяло.
Слева, в стороне от дороги, Лэйми заметил громадное двадцатиэтажное здание, похожее на поставленный торцом плоский кирпич. Темно-коричневые, гладкие и глухие, тускло блестевшие его боковины составляли как бы рамку толщиной метра в три, обрамлявшую сплошные полосы зеркальных окон, разделенных темно-серыми, шершавыми полосами. У его основания виднелось двух-трехэтажное плоское строение, занимавшее гораздо большую площадь.
Лэйми узнал гостиницу «Союз» – в ней его родители остановились в первые дни после приезда. Она совсем не изменилась и его захлестнуло вдруг странное чувство – словно он и впрямь вернулся в прошлое, на восемнадцать лет назад. Они провели там только одну ночь и он запомнил немногое. Больше всего его поразили тогда очень высокие коридоры, отделанные медового цвета вогнутыми рейками и потолки из черного стекла, во многих местах почему-то разбитые, – и всё это в холодном люминисцентном освещении, которое он видел тогда первый раз в жизни. Кроме этого он запомнил разве что почти темную столовую, обитую такими же рейками, и неистребимый, густой запах шашлыков в ней. О комнате, в которой они остановились, он, как ни странно, не помнил ровным счетом ничего, и это было почему-то обидно.
4.
Получасом позже Лэйми по-прежнему сидел в автобусе, но уже в другом – блекло-желтом, разболтанном и почти пустом, обычном городском автобусе № 12. Тот же рейс, на каком он в первый раз ехал в Малау. Возможно, и автобус был тоже тот же самый – он так громыхал на ухабах, что, казалось, вот-вот развалится. Снаружи уже стемнело и салон был залит тускло-желтым светом. В нем сидело всего несколько гитов, не обращавших на него никакого внимания.
Ему понадобилось минут наверно десять, чтобы сориентироваться на пересадочной станции, но всё прошло вполне благополучно. Сейчас он устроился на продранном дерматине сидения, по-прежнему неотрывно глядя в окно.
Они были уже в Верхнем Гитограде – город состоял из двух уровней, разделенных довольно крутым и незастроенным откосом. Этот район города составляли одно-двухэтажные домики, построенные на низких, небольших холмах. Между ними блестели пруды. Здесь было много молодежи – люди собирались группками, пели и иногда танцевали. Лэйми казалось, что и здесь идет какой-то праздник, хотя, насколько он помнил, никакого праздника сегодня не было.
Зрелище казалось ему одновременно и странным, и знакомым, словно в каком-то необычайно подробном сне. Здесь было множество невысоких деревьев и зеленоватых люминесцентных ламп. Сочетание их света с коричневыми стенами производило странное впечатление.
Автобус выехал на дамбу, запиравшую обширный пруд, и справа, за крутым откосом, потянулись низко склоненные деревья. За ними тускло блестела поросшая тиной темная вода. Лэйми встрепенулся: ощущение сна резко усилилось, он помнил, что Малау уже совсем близко.
Остановки здесь не было и ему пришлось просить водителя остановить машину. Тот исполнил его просьбу, но как-то враждебно, словно это место ему совершенно не нравилось.
Едва Лэйми вышел, разболтанные двери захлопнулись и автобус тут же тронулся. Он провожал его взглядом, пока тот не скрылся за поворотом, потом осмотрелся.
Дорога здесь была неширокой, разбитой и неровной; в старом асфальте виднелись глубокие колдобины. Справа полнеба заслоняла полоса высокого, таинственно шумящего леса. Слева тянулся заросший травой крутой вал высотой метров в пять, за ним тоже виднелись старые, огромные деревья. Единственный проем в вале был обделан бетоном и заперт глухими железными воротами. Над ним, на плоском гребне укрепления, стоял побитый и облезлый темно-синий вагончик с небольшими зарешеченными окнами, освещенными изнутри; голая желтая лампа висела и над воротами, бросая бледный свет на дорогу.
Поскольку звонка видно не было, Лэйми подобрал несколько камешков и начал кидать их в железную стенку вагончика. Стук получился довольно-таки громким. После третьего удара узкая дверь приоткрылась. Из неё вышел рослый парень с хмурым, скуластым лицом. Он остановился у края огороженной перилами из труб площадки, глядя на Лэйми сверху вниз. Вид у него был весьма неприветливый – черный, с серебром, мундир Императорской Гвардии Союза и автоматическая винтовка в руке. Судя по шуму, в вагончике сидело ещё несколько солдат, или, быть может, работал телевизор.
– Зачем ты тут и кто ты? – подозрительно спросил парень.
Лэйми на миг почувствовал растерянность: сон кончился и он как-то вдруг осознал, что находится в пяти тысячах километров от дома, в вообще-то совершенно незнакомом месте. Тем не менее, он справился с собой и ответил:
– Я – Лэйми Анхиз. Я приехал к Анниту Охэйо анта Хилайа. Он здесь? – фраза была подготовлена заранее и прозвучала неплохо.
– Здесь. И что с того?
– Я его друг. Очень давний. Просто скажи ему, что я здесь.
Парень удивлённо взглянул на него.
– Хорошо, я доложу ему о тебе. Жди.
Дверь вагончика захлопнулась. Лэйми начал прохаживаться у ворот. Ощущения у него были очень странные: казалось, что он не просто вернулся в своё прошлое, но на самом деле снова стал маленьким. Всё, совершенно всё вокруг было таким же, как тогда, когда он – ещё с родителями – стоял у этих ворот в первый раз. Та же разбитая, усыпанная щебнем дорога, тот же вагончик, та же синяя краска на створках ворот... Даже небо было точь-в-точь такое же – тучи рассеялись и в узком просвете между громадными кронами, между перьями облаков, светились первые звезды.
