— А поконкретнее? — попросила Юлия.

— Отделение церкви от государства — принцип светского государства, при котором религия не вмешивается в государственные дела, а государство не финансирует и не управляет религиозными организациями. Это обеспечивает свободу совести, равенство религий перед законом, а также отсутствие обязательной религии. Этот принцип нужно будет закрепить в Конституции! — стал объяснять Петр, — к ключевым принципам отделения относятся следующие. Граждане вправе исповедовать любую религию или не исповедовать никакой. Государство не связывает себя никакими религиозными обязательствами. Государство не финансирует деятельность религиозных организаций (в теории). Запрет на преподавание религии в государственных учреждениях.

— Петенька, я думаю, нет, я уверена, что церковь на это не пойдет никогда! — уверенно произнесла молодая женщина.

— Ну это как посмотреть! — усмехнулся ее кавалер, — церковь — это люди! А на людей можно воздействовать разными способами.

— Петя, только не говори, что ты хочешь развязать церковные репрессии, как якобинцы во время Великой Французской революции? — с тревогой спросила княгиня.

— Ну что, ты! Зачем? — успокоил ее юноша, — я же зверь какой-то! Мы сделаем церкви предложение, от которого они не смогут отказаться!

— Это какое? — успокоилась вдова.

— Сейчас церковь — это придаток государства! Абсолютно зависимая организация которой командует вообще светский человек — обер-прокурор. А тайна исповеди? — с жаром стал говорить Петр, — Вопрос о тайне исповеди в Российской империи — это пример того, как духовные идеалы сталкивались с интересами государственной безопасности. Если коротко: да, священники были обязаны нарушать тайну исповеди в определенных случаях, и это было закреплено законодательно. Вот как эта система работала и почему она появилась. До начала восемнадцатого века тайна исповеди считалась незыблемой. Однако Петр I, стремясь полностью подчинить церковь государству, изменил это. В тысяча семьсот двадцать втором году вышло дополнение к «Духовному регламенту», которое официально обязало священников доносить на прихожан.

Священник был обязан нарушить тайну, если на исповеди открывалось:

— Умысел на государственное преступление: подготовка бунта, измены или покушения на жизнь государя и членов царской семьи.

— Намерение совершить «святотатство»: публичное кощунство или действия, порочащие церковь и власть.

Если человек каялся в уже совершенном преступлении (например, он уже кого-то убил), священник не обязан был доносить. Обязанность возникала только в случае планируемого злодеяния, которое еще можно предотвратить. Позже эти нормы перешли в «Свод законов Российской империи». Вплоть до начала двадцатого века действовало правило, что благо государства и государя стоит выше церковных канонов, и священник, скрывший информацию о готовящемся бунте, приравнивался к соучастнику и подлежал суду, лишению сана и ссылке.

Официальная Церковь была вынуждена мириться с этим положением, так как находилась в составе государственного аппарата (через Святейший Синод). Однако внутри духовенства это всегда воспринималось как «болезненный компромисс». В Российской империи священник является не только духовным отцом, но и, в некотором смысле, государственным служащим. Законы прямо требовали от него сообщать о «государственном злоумышлении», жертвуя тайной исповеди ради безопасности престола. Вот скажи мне, Юленька, какая тайна исповеди может при этом быть?

— Думаю, никакой, — вздохнула вдова.

— Освободить церковь от этого, вернуть ей веру народа, можно только одним! — твердо произнес Петр, — это отделить ее от государства, управления им и финансированием им же! Многие церковники будут против этого. Многие не захотят лишиться гарантированного харчевания. Но взамен, государство они смогут получить, то, что утратили много лет назад!

— И что же? — с нетерпением спросила молодая женщина, которая впервые поверила, что ее женское счастье с ее избранником может стать реальностью.

— Я думаю им можно предложить восстановление патриаршества! — объявил юноша, — ради этого, они захотят восстановить независимость церкви! А сделать это можно, только отделившись от государства! Таким образом, все граждане станут равны в своих правах без деления на православных и инородцев, что укрепит наше общество. Ну а для нас это даст возможность попробовать решить и наш вопрос! Нужно будет обязательно поговорить об этом с академиком. И вот, кстати, тема для будущего диспута о построении новой России! Но распространиться о нашем личном плане мы не будем! Просто я переговорю с претендентами на пост Патриарха, о том, что бы они, в виде исключения, дали мне разрешение на то, чтобы иметь несколько жен! И поставлю это необходимым условием для восстановления патриаршества!

Молодая женщина снова обняла своего кавалера и тихо прошептала:

— Спасибо тебе, милый.

— За что? — улыбнулся Петр.

— За то, что сказал, что любишь меня. За то, что сказал, что хочешь взять меня в жены. За то, что хочешь наших общих детей. И за то, что не просто об этом говоришь, а думаешь, как это сделать на самом деле!

— Я заслужил свою награду? — лукаво спросил он.

— Конечно! — засмеялась его подружка.

— Тогда хватит говорить! — он подхватил ее на руки и понес в спальню.

Утром, позавтракав и пообещав к обеду вернуться, Петр вышел их дома княгини и сев в машину к Краснову, направился домой. Там его ждала уже Катя и Лось. Юноша объяснил полковнику, что ему придется подождать их дома. Тот поворчал, но согласился. Екатерина показала Петру чашки с бактериями рост которых был подавлен антибиотиком из среды с плесенью. Подружка Лося собрала чемоданчик, куда положила колбу с плесенью, стерильные бинты и перчатки. Убедившись, что грибок работает, они с девушкой вышли на улицу и отправились в Зимний Дворец. Было видно, что студентка сильно волнуется.

— Петр Алексеевич, — обратилась она к своему работодателю, — я так переживаю. А вдруг что-то пойдет не так? И мы не поможем Ея Высочеству, а наоборот?

— Не переживайте, Екатерина. Вся ответственность на мне. Вы всего лишь, для официоза, моя помощница. Но если все получится, тогда награду разделим пополам! — успокоил ее штабс-капитан.

— Ну зачем Вы так? — обиделась девушка, — я вовсе не это имела ввиду. А за Вас переживаю!

— Я знаю! Хорошо, что это Никанор Антонович этого не слышит! — рассмеялся князь, — но я не привык прятаться за женскими спинами! Но я думаю, что все у нас будет хорошо!

Они подъехали к служебному входу, где их уже ждал Лобов. Они вместе прошли пост охраны и направились в покои матери императора.

— Ей стало хуже, — сообщил генерал, — эти академические коновалы только руками разводят! Она, почему-то, очень верит в ваше средство!

— Мы тоже в него верим! — ответил Петр. Вся компания вошла в спальню, где на кровати лежала венценосная особа. Выглядела она гораздо хуже, чем прошлый раз. Посеревшее изнуренное лицо, покрытое капельками пота, тяжелое дыхание. Рана на голени тоже выглядела не очень. На ней появились пузырьки наполнение прозрачным и кровянистым содержимым. Стоящие рядом два академика выглядели угрюмыми и растерянными.

— Здравствуйте, Ваше Высочество! Здравствуйте, господа! — поздоровались вошедшие.

— Здравствуйте! — устало ответила пожилая женщина, — вы не очень торопились, как я погляжу.

Академики буркнули в ответ что-то невнятное. Всем своим видом они выражали свое недовольство самозванными знахарями и методами их лечения.

— Простите, но против законов природы мы бессильны! Ускорить рост живых организмов не в наших силах! — вежливо, но твердо ответил юноша.

Катя поставила на столик и открыла свой чемоданчик. Надела белый халат, натянула перчатки, достала колбу и пакет со стерильной марлей. Потом она улыбнулась пациентке и сказала: