Виктор не заметил бы.
Кто-то заглянул в кабинет. Виктор ровным спокойным голосом попросил не мешать и дать ему внимательно изучить материалы. Визитер испарился.
Пять с половиной лет назад, в августе, Виктор ковылял по перевалу, опираясь на кое-как выструганный костыль. Он не давал себе думать ни о чем, кроме поворота дороги впереди, а потом — следующего, и так до заката. Кажется, он справился за четыре дня.
Неподалеку от Гнездовского городка Перевальска Виктор тем же костылем отбивался от мужика, позарившегося на потертые офицерские сапоги. Пришлось завалить труп дурака камнями на обочине. Несколько монеток из карманов грабителя-неудачника помогли продержаться первые дни в княжестве.
В это время парни из полицейского управления Гарца при поддержке армейских частей зачищали его родную землю от разбойников и мародеров.
За год до этого скончалась Императрица Изольда. Умерла во сне, тихо, совсем не так как жила.
Императором должен был стать старший внук Изольды Константин, но перед смертью она объявила последнюю волю — отдать трон Александру.
Потом кто-то говорил, что завещание было подлогом, а кто-то клялся в его подлинности. Империя раскололась на два лагеря. Виктор воевал за Константина. У него не было шанса выбрать сторону — курсантов военной академии подняли по тревоге, привели к присяге — и понеслось.
После серии кровопролитных битв и мелких стычек началась такая неразбериха, что сам черт сломил бы голову, разбираясь в хитросплетениях войны двух императорских армий, баронов, объявивших независимость, стремящихся к вольности городов и обычных разбойничьих банд, расплодившихся в огромных количествах. Кто первый назвал этот кровавый ад красивой фразой: «Война принцев» — неизвестно. Но прижилось.
Через год Александр разгромил войска старшего брата, и пришла пора разобраться с остальными проблемами. Прежде всего — выжечь каленым железом распоясавшуюся в край бандитскую вольницу.
Виктор прекрасно умел видеть события за строчками протоколов и отчетов. Люди Александра наводили порядок, а не расследовали нападение на замок. Разгром фамильного гнезда Бергенов был одним из эпизодов обвинений.
«Старого барина, значит, лесиной придавило у прошлом месяце. Сынка явонного вашей конницей размазало, в хоромине одне бабы остались, куды им столько? А у нас, горемычных, поля потоптаны, амбары пожжены, как зимовать? Вот и пошли мы туды. В хоромину. Шоб, значит, поделилися. А лихие людишки-то подначивали — коли сами не дадут, силком забрать надыть».
«Эх, судьба-злодейка, зовет петля хлопца! Знатно погуляли! И ваших грабили, и других грабили — нам без разницы, век короткий-яркий! Напоследок с петлей спляшу. А ты, легаш, мне на гуслях сыграешь?»
«Конюх отпер. Они там отсидеться думали, за стенами. Летать-то мы не обучены, вот и спроворили конюха».
«Я грохот услышала, подскочила, чую — горим. И хохотал кто-то, жутко так, будто призрак… Как была в рубахе, так прочь и кинулась. Хватали меня, да повезло — вырвалась. Господская часть вовсю полыхала. В себя пришла в канаве, за полем. У тетки в погребе сховалась, нашли бы — добили, они ж бешеные…»
На счастье Виктора, имперские следователи не стали выяснять во всех подробностях, как убивали жителей замка Берген. Для обвинения это было неважно — пришел в замок? Виновен. А топором орудовал или просто грабил, это ты исповеднику рассказывай, у нас времени нет.
Виктору хватило поименного списка грабителей. Многих он знал.
И на войне, и после, в страже, Виктор чего только не навидался, но это был уже перебор. Одно дело — чужие люди, совсем другое — те, с кем ты вырос. Представить, что улыбчивый парень, его ровесник, сдувавший пылинки с коней, отдал на растерзание… За серебряный сервиз и мешок овса?!
Староста ближайшей деревни с сыновьями, одноглазый кузнец, бондарь, охотники…
Имена и лица. Лица и имена. Память выворачивалась живьем содранной шкурой.
Ты запрещал себе думать о том, кто и как превратил твой дом в дымящиеся развалины. Ты винил войну, Императора, себя, судьбу… Смотри! Вот они! Лица, имена… и веревки для виселицы, оплаченные казной.
Распахнувшаяся дверь глухо стукнула о стену. Виктор с трудом поднял голову. Шея скрипела, как сочленения проржавевшего доспеха.
Оказывается, за окном уже догорает теплый закат, по карнизу вовсю стучит капель, а на фигуре птицы с соседнего балкона, в которую он утром кидался снежками, сидит живая пичуга и орет во всю глотку.
— Что читаешь? — спросил полковник Силин.
Виктор молча пододвинул к нему пачку бумаг.
Горностай пробежал глазами несколько листов. Пристально посмотрел на Виктора, собрал документы в стопку, сложил сверху разорванный конверт и буднично велел:
— Пойдем. Только куртку сними, сваришься.
Виктор встал. Шевелиться было непросто, но больше ничего не оставалось. Невысокий быстрый шеф сейчас был единственной привязкой к реальности, шансом не рухнуть в пылающий ад памяти.
В кабинете начальника Виктор остановился у стола и отрешенно смотрел, как Горностай разливает по пузатым рюмкам что-то мутное.
— Полянский самогон, — пояснил шеф. — Давай, за помин души.
Обжигающая жидкость с запахом лесных трав пролилась в горло легко как вода. Горностай тут же налил еще и кивнул Виктору — давай, глотай.
Виктор подчинился.
Вторую порцию он уже почти почувствовал. По крайней мере, комок в горле растворился, и Виктор смог сказать то, что крутилось в голове.
— Я был там за две недели до начала следствия. Видел свежую могилу. Я…
Впервые в жизни у Виктора сорвался голос. Встать с лежака в монастыре было легче. Ковылять по галерее мимо келий, от лестницы до узкого окна бойницы и обратно, пока ноги не стали держать — проще. Умирать под Орловом — да хоть сейчас!
— Я их бросил, — все-таки сумел выговорить он. — Я должен был остаться. Защитить не смог, так хоть не позволить казне платить за веревки.
— Тебя закопали бы под ближайшим кустом, — сообщил Виктору Горностай. — Эти, — Горностай кивнул на материалы дела, — приласкали бы тебя поленом по темечку, как только узнали. Если бы каким-то чудом ты сумел дожить до приезда людей Императора, тебя загребли бы уже они.
Виктор мотнул головой.
— Цыц, — шеф не дал ему возразить. — Я понимаю, как тебе сейчас хреново, поверь. Очень хорошо понимаю. Ты тогда принял единственно верное решение — уйти и начать жизнь заново. Цыц, говорю! О дворянской чести и княжеско-баронском твоем гоноре потом расскажешь. Так, давай-ка еще, глотни. Вот, молодец. А теперь слушай меня. Ты сохранил голову и свободу и теперь можешь решать, как ими распорядиться. Понял? Ты тогда еле ходил и стал бы легкой добычей для кого угодно. Сейчас — уже нет.
— Сомневаюсь, что это меня оправдывает, — мрачно сказал Виктор.
— Грехи тебе отпустит священник, это не ко мне. За капелланом я уже послал, должен же кто-то тебя домой доставить. А я хочу вбить тебе в башку простую мысль — ты все сделал правильно. Эффективно. Возможно, об этом не сложат баллады, зато ты жив и приносишь массу пользы. Ясно?
— Я понял. Но…
— Тебе напомнить, скольких злодеев ты изловил и под суд отправил? — Горностай прошелся по кабинету, сел напротив Виктора и постучал пальцем по стопке бумаг. — Вот еще вопрос, и он меня сейчас волнует больше всего. С какой целью тебе прислали это богатство? Уж не затем ли, чтоб из дела выбить?
После пинков в переулке Винс оклемался быстро. Еще бы — колдунья лечила, не сельский коновал! Перестать оглядываться на каждый шорох было намного сложнее, но и тут Винс справился. В школу он теперь ходил с утра, по свету, и непременно людными улицами. На шее у пацана висел свисток на веревочке, как у городовых и дворников. Господин велел чуть что — поднимать тревогу, чтоб спасать бежали. Но больше на Винса никто не наезжал, видать, разнеслась весточка, что не виноватый он в поджоге. Или просто плевать всем стало на покойного Шкипера, наследство его делят. Надо же кому-то за перевал цацки таскать? Хотя сейчас, как князь сам будет с имперцами колдовскими штучками торговать, может, и перестанет это такие прибыли приносить… Но все равно — копеечка!
