Костяная птица.

Это ее боль она ощущала. Существо было разбито на мелкие кусочки, тут же разлетевшиеся по ковру. Занавески на окне висели в беспорядке, латунная клетка для птиц была опрокинута, ее дверца сорвана с петель. А посреди комнаты стояла, тяжело дыша, Рут с кровоточащими царапинами на предплечьях и лице. Должно быть, что-то произошло здесь всего несколько минут назад.

— Рут? — задыхаясь, спросила Джета. — Это… это ведь не…

— Вспомни дьявола, и он появится, — хмуро сказала Рут. — Ты только погляди на себя. Что с твоим лицом? Ты дралась?

Серо-стальные волосы женщины были всклокочены.

— Ты оставила меня одну в морге. Бросила меня, дитя.

— Ты… ты что сделала?

— То, на что не решалась ты. — Рут состроила недовольное лицо. — Эта тварь напала на меня. Скажи мне спасибо. Я избавила тебя от одной проблемы.

От боли у Джеты кружилась голова. Каким-то образом она, по-видимому, поддерживала связь с костяной птицей. Она и не догадывалась, что связь эта может быть настолько прочной.

— Возможно, если бы ты не бросила меня, девочка, ты бы сумела приструнить ее. Я уже написала Клакеру Джеку о твоем непослушании. Он будет расстроен. Где ты была? Во что ты ввязалась?

В выражении лица Рут, помимо гнева, проскальзывало нечто похожее на удовлетворение и самодовольство, что, несмотря на боль и замешательство, не ускользнуло от внимания Джеты. Ее охватила ярость. Пусть она устала, расстроена, глубоко истощена после того, что произошло в соборе, — но нет, сейчас она в ярости не только из-за этого. А еще и из-за костяной птицы, такой красивой, такой невероятной, удивительной, непохожей на все, что она видела раньше. Птица будто говорила о том, что возможно другое существование, другое будущее, в котором ее талант не просто убивает.

Джету трясло. Она наблюдала за тем, как Рут достает носовой платок и вытирает царапины. Джета медленно сжала кулаки, сосредоточившись на тонких ребрах у сердца Рут, и резко сдавила их.

Та задохнулась, вытаращив глаза. Повернувшись, она изумленно уставилась на Джету. В ее глазах читалось ясное осознание происходящего.

— Да как ты смеешь?.. — прошипела она.

Все произошло очень быстро. Джета сжимала руки, перерезая закачивающие в сердце Рут артерии, пока лицо женщины не побагровело. Тело рухнуло на осколки костей и перьев у очага. Джета продолжала сжимать кулаки, пока не убедилась в том, что ее провожатая мертва; только тогда она ослабила хватку и в изнеможении оперлась плечом о стену, ощущая нечто странное.

Казалось, будто ее талант утекает, уходит от нее, развевается, как длинная лента на ветру. Но гнев остался; остались ярость, боль и жалость к костяной птице. С навалившейся усталостью она постепенно осознала, что натворила.

Рут была мертва.

Она лежала на полу, убитая ее, Джеты, руками, руками таланта, и, если Клакер Джек когда-нибудь узнает об этом, он никогда ее не простит. Она потеряла испорченную пыль; она убила свою хранительницу. Джета закрыла глаза. Клакер никогда не должен узнать.

День продолжался. Дрожа, Джета опустилась на ковер и принялась собирать крошечные обломки костей. От прикосновения к ним у нее кружилась голова. От прикосновения к ее костяной птице. Бедное создание.

Она вдруг остро поняла, что ничему хрупкому, ничему редкому и драгоценному никогда не позволят выжить ни в этом, ни в другом мире.

Ночью к ней во сне пришел ребенок-призрак.

Сон казался очень реальным. Огонь за каминной решеткой потух. Она сидела, укрывшись от холода шерстяным одеялом, и смотрела, как голубой силуэт колышется и обретает форму. Спальня серебрилась в лунном свете, а мальчик с развевающимися будто в воде голубоватыми волосами стоял у дальнего окна. Какая-то часть ее души словно ждала его. Джета понимала, что это сон, но все же не совсем похожий на сон. Она смотрела на мальчика, а тот темными провалами вместо глаз глядел на нее. Слабый голубой свет отражался в стекле люстры и отбрасывал тени на потолок. Призрак казался еще более бесплотным, чем раньше. Сквозь его фигуру просвечивали обои и конторка.

— Я убила ее, — медленно, почти задумчиво произнесла Джета. — Убила Рут. Она разбила костяную птицу, и за это я убила ее. Я боюсь. Боюсь того, что сделает Клакер Джек, когда узнает.

Маленький мальчик, охваченный другим горем, ничего не сказал.

— Он возненавидит меня. А я просто… Я хотела, чтобы он гордился мной. Он доверил мне это задание…

— Раздобыть пыль. Вот что он хотел.

Джета уставилась на свои руки и медленно кивнула.

— Но ты этого не сделала, Джета. Ты не раздобыла пыль там, в соборе. Могла отнять, но не отняла.

— Да, — кивнула она стыдливо.

Мальчик повернул лицо, и в провалах его глазниц мелькнул гнев.

— У меня не так много времени. Они найдут меня. Я знаю, что найдут. Мне больно быть здесь. На этой стороне.

По щекам Джеты покатились слезы.

— Это ведь был Чарли? — прошептала она. — В соборе. Тот Чарли, которого ты хотел вернуть в Карндейле. Кто он? Это он виноват в том, что с тобой случилось?

— В этом виноват Генри Бергаст, — сказал ребенок-призрак. — Только он и никто другой. Я виню его.

Бергаст. На руках Джеты зашевелились волоски. Она сжала костяные пальцы в кулак. Сон уже менялся, призрак таял.

— И что будет теперь? — спросила она.

— Следуй за пылью. Отправляйся в Лондон. Забери ее у них.

— В Лондон? — переспросила она, хотя сон уже растворялся, и пространство, где стоял призрак, заполнил лунный свет. — Так он уехал туда? Погоди! Откуда ты знаешь? Кто ты?

— Мы не… все, что мы можем… вообразить… — отвечал призрак прерывисто, искажаясь.

Если он и сказал что-то еще, она уже не расслышала. Она проснулась в гостиничной постели, и наваждение постепенно отступило, пока не стало полузабытым воспоминанием и не осталась лишь одна кристальная ясность: ехать в Лондон.

Найти пыль.

Ехать.

Прошло два дня и две ночи. Занималась заря уже третьего утра, и над Спиталфилдсом опускался бурый туман, когда с Никель-стрит-Уэст вернулись сестры Майки. Сам Майка собирал дань с преступных осведомителей и только вышел на улицу, засовывая в карман конверт, как увидел их: Тимну в надвинутой на глаза шляпе и Пруденс в пальто с потертыми рукавами.

— Ну как? — спросил он.

— Пока никто не приходил, — ответила Тимна, блеснув в полумраке угрюмыми глазами. — Во всех окнах темно, как в заднице старого Клакера. Как думаешь, может, Джек надул нас? Может, написать Аббатисе?

Мальчишка спокойно застегнул пуговицы на своем плохо сидящем пальто и невозмутимо откинул воротник.

— Вы видели то же, что и я. В грязи.

— Точнее, в дерьме. Может, Клакер что-то подмешал нам в выпивку. Может, мы ничего и не видели.

Майка посмотрел на сестру. На щеке протянулись две полоски сажи. Глаза впалые и мертвые, как у старухи. Неподалеку в тумане проходили пьяные рабочие, грохоча ведрами. Все трое долго молчали.

— Вы видели то же, что и я, — наконец повторил Майка.

Пруденс громко зевнула, словно ей все это надоело. Майке не нравилось выражение лиц сестер. И не нравилось, что Тимна умеет медленно подкрадываться из переулка и внезапно оказываться прямо перед ним как с пустыми, так и не с пустыми руками. Но он не сказал об этом вслух, вместо этого произнес:

— Возвращайтесь. Продолжайте наблюдение за домом. Повозка появится, вот увидите. Пока не приедет та женщина, не ищите меня. Рут все испортила, а мы исправим.

Наклонившись, Тимна заглянула в его оттопыренный карман:

— Неплохая добыча сегодня?

— Неплохая. Клакер будет доволен.

— Ты когда-нибудь думал, что будет дальше? Куда это нас заведет? Может, в Америку?

Пруденс бросила на сестру острый мрачный взгляд. Перехватив его, Майка угрожающе нахмурился.