Чарли напрягся всем телом. Он чувствовал, как из него вырывают испорченную пыль — крохотную ее щепотку, — но от этого весь его организм забился в агонии. Его накрыло огромной волной тьмы — и он потерял сознание.

В какой-то момент он погрузился в видение.

Вот он снова в Карндейле. Только это не знакомый ему Карндейл, а более старый, пропитанный гнилью, с влажным, словно болотистая почва полом. Он стоит в фойе большого дома, и со всех сторон его окружают мокрые стены со стекающими струйками влаги. Серый густой воздух пропитан мраком. Большая лестница ведет во тьму.

А вот из тени к нему выходит Марлоу. С бледным лицом. Спутанные черные волосы скрывают глаза.

— Я думал, это будешь ты, — сказал Марлоу. — Я думал, это ты меня найдешь.

Чарли вдруг охватил неожиданный страх. Ребенок остановился в нескольких шагах, у входа, на самом краю тени. Он походил на Марлоу, и все же Чарли каким-то образом понял, что это не Марлоу — по крайней мере, не тот Марлоу, которого он знал и любил. Этот призрак сильно изменился и многое утратил. Он походил на вывернутую наизнанку перчатку, у которой стали видны все швы и неровности. Таким был этот Марлоу.

— Кто ты? — прошептал Чарли. — Почему ты похож на Мара? Что ты с ним сделал?

Лицо мальчика казалось старым от горя.

— Ты мне поможешь? Ты найдешь меня?

Ужас внутри Чарли разрастался. Ребенок уставился на него, раздвинув холодные губы. С его худых, как у скелета, плеч свисали грязные лохмотья.

— Они идут за нами. У нас мало времени. Мы не можем оставаться.

— Я сплю? Ты настоящий?

— Принеси мне пыль, Чарли Овид. Пока не стало слишком поздно.

— Нет, — покачал головой Чарли. — Не притворяйся, что ты — это он. Что ты с ним сделал? Где он?

У него появилось странное ощущение, что Марлоу где-то рядом, в темноте, подслушивает их.

— Мар! Я иду! — закричал Чарли. — Я найду способ…

— Ты бросил меня умирать, Чарли, — сказал не-Марлоу и поднял засиявшие руки. — Ты бросил меня. Почему?

Чарли открыл глаза. Кожа его словно горела. Он неподвижно сидел в кресле в белой комнате. Наручники были расстегнуты. На маленьком столике рядом лежала окровавленная ткань. Пол был липким от крови. Как и его рубашка с брюками. Но он сразу же понял, что ничего не вышло; порча все еще оставалась внутри него. Его захлестнуло отчаяние.

Он поднял зараженную руку и увидел, как на ней под кожей шевелятся татуировки. Стоявшая у двери миссис Фик прочистила горло. На лице ее читалась жалость.

— Ничего не вышло, — прошептал Чарли, и от отчаяния ему захотелось заплакать. — Я думал, что получится, я думал… Миссис Фик, я думал…

Его голос дрогнул.

— Мне так жаль, Чарли, — пробормотала она.

— И что мне теперь делать? Что мне делать?

Его собственный умоляющий голос казался ему чужим.

— Иногда… иногда это вопрос отношения и выбора, Чарли, — сказала миссис Фик, еще больше помрачнев.

— Но я это не выбирал! — крикнул он.

— Нет, — тихо сказала она. — Но тебе выбирать, что делать дальше и как к этому относиться. Как жить с тем, что тебе дано.

Вытянув протез, она нажала здоровой рукой на скрытую в нем защелку и что-то достала изнутри. Небольшой стеклянный пузырек, светящийся ярко-голубым сиянием. С крошечной щепоткой пыли.

Увидев его, Чарли почувствовал, как что-то внутри него затрепетало. Он подумал, что его сейчас вырвет.

— Это все, что я смогла из тебя вытянуть. Я нарезала тебя, как жаркое, а пыль все не выходила. Никаким образом. Прости, Чарли.

В мягком свете фонаря комната постепенно приобретала более привычные очертания. Чарли понял, что миссис Фик было больно резать его. Он вдруг вспомнил свой сон про стоявшего в гниющем парадном холле Карндейла Марлоу, который не был Марлоу. Про ребенка с застывшим страданием на лице. Чарли вытер глаза.

— Как она? — беспокойно спросила пожилая женщина, указывая на его руку с засохшими следами крови. — Я не заметила, как она зажила. Сможешь завтра утром ехать?

Чарли сжал руку, испытывая в ней реальную боль. Но вместе с тем он ощущал, как по ней расползается пыль, выполняя свою работу — может, чуть медленнее, но заживляя плоть.

— Я буду готов, — сказал он.

— Можно подождать. Я могу послать в транспортную компанию сообщение о задержке…

Пошатываясь, он поднялся на ноги.

— Я буду готов, миссис Фик, — повторил он, но уже тише.

Спотыкаясь, он направился к двери, и женщина поймала его за руку. От ее одежды пахло потом и фонарным дымом. Но какой-то частью своего сознания он оставался далеко и затухающим эхом продолжал слышать голос Мара из сна:

«Ты бросил меня умирать, Чарли.

Ты бросил меня.

Бросил меня».

Старая ярмарочная повозка выехала на проезжую часть и повернула на восток, в сторону Шадуэлла.

Майка выпрямился, откидывая шляпу. Чумазые Тимна и Пруденс приоткрыли глаза. Никто из них не сказал ни слова, и худые как тростинки дети просто разошлись, влившись в людской поток. Трое уличных оборванцев в больших, не по размеру пальто и с торчащими из-под облезлых шляп копнами светлых волос. Покрытые шелушащейся желто-красной краской борта высокого фургона были хорошо заметны издалека.

Спереди, на козлах, сидели старуха и вор, про которого говорил Клакер Джек. Но Майка подумал, что какой-то он слишком молодой, этот темнокожий широкоплечий паренек в котелке и заношенном пальто с потертыми локтями. Одна его рука в тяжелой перчатке и замотанная шарфом, словно от холода, лежала на колене. Другой видно не было. Парень немного смахивал на констебля, за исключением, конечно, возраста и цвета кожи, — такого констебля, который не хочет, чтобы его замечали ранним утром, но который невольно привлекает к себе внимание, потому что единственный на всей улице расхаживает в мундире, форменной шляпе и при этом насвистывает. Пусть и опасно, но от такого глаз не оторвать. Майка провел тыльной стороной ладони по губам, раздумывая. Затем двинулся вперед, не теряя из виду медленно едущую повозку, а за ним по пятам следовали сестры-убийцы.

Драгоценная пыль, скорее всего, где-то в карманах старухи. «Доставьте ее в целости и сохранности», — сказал Клакер Джек. Ну да, легко ему приказывать. Сейчас они редко занимались воровством, хотя в более юном возрасте им частенько приходилось промышлять карманными кражами. Днем красть труднее, но в таком огромном городе, как Лондон, возможно все. Только действовать сейчас нужно по-другому. Хитрее.

Они быстро шагали по грязной улице, перепрыгивая лужи и уворачиваясь от лошадей и колес, стараясь не упустить из виду нелепо раскрашенный фургон. Тот двигался вдоль реки на восток по Верхней Темз-стрит и, доехав до Кинг-Уильям-стрит, влился в поток транспорта, идущего на север. Пруденс тяжело дышала на ходу. Однорукая женщина направила лошадей в сторону Олдгейта, где снова повернула на юг, прочь от Хаундсдитча. Давка на дороге заставила их всех замереть, и тут Майка догадался, куда она пробирается. К реке. К докам.

Выругавшись, он схватил за рукава Тимну с Пруденс и потащил их под навес, где на них подозрительно скосился продавец фруктов.

— Она хочет уплыть из города, — пробормотал Майка.

Пруденс с сомнением покачала головой.

— И что с того? — спросила Тимна. — Пусть хоть улететь на воздушном шаре со всем, что есть в повозке. Мне наплевать на вора, что-то там стащившего у Клакера. Но Аббатиса хочет своего, Майка. — Она сжала челюсти, наблюдая за тем, как фургон со скрипом снова трогается с места. — Она там внутри что, целый цирк прячет?

Майка нахмурился. Он тоже задавался этим вопросом: хочет ли Клакер Джек получить весь груз или только саму женщину? По-видимому, в повозке она хранила все накопленное за жизнь барахло. Как Рут проморгала и упустила эту штуковину, он не понимал. Грязевой глифик показывал и старую каргу, и ее повозку, но Клакер Джек не сказал, что ему нужна повозка, так что Майка определился с целью.