Вокруг нее уже собиралось облачко пыли — такое густое и плотное, какого Чарли никогда не видел. Она широко распахнула руки, лицо ее сморщилось от боли, но в глазах, почти почерневших от переполнявшей ее силы, клокотала ярость.

— Ты тоже, Чарли, используй пыль, — зашипела она. — Как в тот раз…

— Я не могу, Ко…

— Нет, можешь. Попробуй!

Но он на самом деле не мог. Он почувствовал, как его охватывает паника. Он сжимал кулаки, скрежетал зубами и пытался изо всех сил, но без всякого результата. Обжигающие татуировки на его коже сияли ярко-синим цветом, но пыль не собиралась. Он в отчаянии посмотрел на Комако, щеки его пылали от унижения.

И в тот момент она, похоже, все поняла. Комако резко развернулась и помчалась к деревьям, оставив его позади. Вокруг нее крутился постоянно растущий вихрь пыли, вбирающий в себя веточки, комья грязи и мелкие камешки.

Чарли выругался, ощущая себя ничтожеством. Но ведь он еще и хаэлан, не так ли? Он по-прежнему чертовски полезен. Стряхнув слепящую боль с глаз, он побежал за Комако.

И догнал ее на краю прогалины, едва не споткнувшись на каменистом склоне. Трава больно хлестала по голеням. Большой, но шустрый кейрасс размахивал многочисленными лапами, раздавливая маленьких существ из плоти в кровавые лужицы или разрывая их на части и разбрасывая. Зажимающий рану в горле другр повернулся к кейрассу боком, рассекая воздух щупальцем и низко наклонив череп с рогами.

Чарли был уже на полпути к ним, когда другр поднял голову и посмотрел на них с Комако.

Темная тварь дернулась, увидев, что к ней бегут люди. Чарли охватил страх, абсолютный ужас, и все же он не мог остановиться, не мог даже замедлиться. Будь он проклят, если позволит Комако броситься на эту тварь одной, без помощи! Вокруг Комако кружилась пыль, и она в ярости закричала.

Они не успели приблизиться.

Другр сделал два шатких шага назад, а затем необъяснимо плавно растаял в тенях деревьев. Созданные им зловонные твари из плоти тут же перестали извиваться и рухнули, застывая среди желтой травы. Кейрасс обернулся, словно в замешательстве, ткнул в одну липкую тушку лапой и принюхался.

Внезапно наступила жутковатая тишина. Комако добежала до деревьев, но остановилась, облачко пыли вокруг нее уменьшилось.

Чарли задыхался, сердце глухо билось в груди. Под кожей роилась испорченная пыль, обжигая, словно огнем. Будто сквозь него прогрызались тысячи насекомых.

Комако оглянулась через плечо, ее глаза были темными, изумительными.

И тут, к ужасу Чарли, ноги его подкосились, он согнулся, и его вырвало.

Девочку вынес наружу Лименион.

Вынес из их спальни в спокойном вечернем свете.

Кэролайн Фик бесстрастно наблюдала, как в дверном проеме в сгущающихся сумерках поблескивают мощная шея и плечи великана из плоти, источающего сильный запах. Не обращая внимания на боль в суставах, она опустилась на колени рядом с Дейрдре и прижала ладонь к ее похожей на древесную кору шершавой руке, чтобы успокоить.

— Все хорошо, — прошептала Кэролайн. — Все в порядке, бояться нечего.

Если Дейрдре и боялась или ощущала боль, никаких признаков она не подавала. Лименион, тяжело ступая, приблизился к ним с почти бесстрастным, ничего не выражающим лицом, а затем осторожно подхватил девочку, испорченного глифика, выпрямился и замер в ожидании под шелест ветвей и корней. Темные детские глаза доверчиво посмотрели на Кэролайн.

— Р-рух? — спросило существо.

— Миссис Фик, — прочистил горло Оскар. — Лименион спрашивает, хотим ли мы пойти?

Кэролайн, поднимаясь и обходя кровать, ответила:

— Да. Пойдем.

Снаружи на небе краснело низкое солнце, сад изрезали длинные тени. Лимонные деревья словно горели в лучах заката. Как и колонны древнего храма вдали, которые, казалось, тоже были охвачены пламенем. Кэролайн будто впервые обратила внимание на красоту этого мира и невольно замедлила шаг. Странно, что в ее возрасте она до сих пор удивлялась таким вещам.

Но кроме удивления перед открывшейся ей красотой, она испытывала и страх. Страх, что она ошибается, что их затея может не сработать, что она может причинить девочке боль или что-то похуже. Они шли молча — Кэролайн впереди, а Лименион за ней, — никого не встречая на своем пути. Как будто вилла опустела. Вдруг откуда-то из-за внешних стен донесся вопль — резкий, нечеловеческий, злобный. Они замерли прислушиваясь. Но звук отразился эхом от холмов и больше не повторялся. Оскар заметно побледнел. Зрачки Дейрдре расширились.

Они поспешили дальше.

Войдя в ветхую прачечную, они спустились через люк по наклонным известняковым ступеням в тускло освещенную подземную комнату агносцентов, до сих пор безмолвно хранящую их тайны. Кэролайн с трудом перевела дыхание. Воздух здесь был густым от свечного дыма, хотя свечей теперь горело мало, а те, что еще горели, стояли в озерках воска и гари. По указанию Кэролайн, Лименион бережно уложил Дейрдре на алтарь, вырезанный как будто специально для нее. Голова ее идеально вписалась в углубление, локти погрузились в неглубокие чашечки, длинные ветви с листьями легли в каменные каналы или спокойно висели над головой. Глаза Дейрдре были закрыты, шершавая грудь вздымалась и опадала. Лименион отошел в сторону. Оскар сложил руки перед собой, словно в молитве. Какое-то время никто ничего не говорил.

— Ч-что-то д-должно с-случиться, — произнес наконец мальчик.

И тут действительно что-то произошло. Дейрдре вдруг распахнула глаза и встретилась взглядом с Кэролайн. Глаза ее, казалось, изменились. Чернота в них уменьшилась, а золото, напротив, расцвело. Ее тело затрепетало, словно под воздействием беззвучного электричества, и в один миг побеги и веточки расцвели, один золотой цветок за другим, и красота их заставила Кэролайн изумленно затаить дыхание. Взгляд девочки казался серьезным, очень серьезным. И тут Кэролайн услышала голос.

Милый голос, голос пятнадцатилетней девочки.

«Миссис Фик? — раздался он будто внутри ее черепа. — О… это так… необычно…»

Джета с женщиной-призраком находились уже к северу от Руа, когда чудовище вновь нашло их.

На третью ночь после монастыря в Сент-Омере. По уверениям местных жителей, они были уже на полпути к Парижу. Две ночи подряд Джета спала в канаве, укрывшись, насколько могла, листьями и ветками, чтобы согреться, и стараясь не думать о существе с многочисленными руками и пальцами, издававшем жуткие фыркающие звуки, — почти таком же, как тот лич в Водопаде. Днем она еле переставляла ноги, истощенная, ослабленная другром, которая питалась ее талантом и, как казалось, становилась все более осязаемой и реальной. Пятки Джета стоптала в кровь. И все время ее мучил голод.

После нескольких суток почти бесконечных разговоров другр вновь замолчала. Она будто была опечалена тем, что ей не удалось найти сына. Джета не понимала, что такое Сновидение, в котором можно было добраться до мальчика, но знала, что такое разочарование, когда ищешь кого-то, но не находишь. Знала очень хорошо.

На закате третьего дня в окрестностях Руа она сошла с дороги на бесплодное поле и увидела сарай, словно пылающий в красном свете уходящего дня. На многие мили вокруг не было ни души. Большие деревянные двери сарая оказались крепкими, а крыша целой, и весь он до чердака был завален старым сеном. Джета не могла поверить в свою удачу. Взобравшись наверх по старой лестнице, она расстелила плащ, погрузилась в сено, словно наполнившее ее тело невероятной легкостью, и уснула.

Проснулась она после полуночи, свернувшись калачиком на левом боку, оттого что в нос ей ударил запах пепла.

Открыв глаза и присев, она увидела лицо чудовища в нескольких дюймах от своего — чудовища со впалой мордой, узкими щелками ноздрей, втягивающих воздух, и черными впадинами на месте глаз. Сердце ее застучало в ушах. Дыхание остановилось. Массивный, размером с бочонок, череп венчали терявшиеся во тьме рога. Согнутые в локтях четыре руки были раскинуты в стороны, многопалые ладони вцепились в доски чердака. И за всем этим Джета ощутила нечто еще: ноющую тягу чего-то очень похожего на кости, только невероятно тяжелые и толстые. Совершенно незнакомые ей кости, названия которых она не знала и которые не должны были находиться на своих местах. Кости как дубины, кости как щепки, кости как ножи, которыми вырезают брюхо у рыб. Потом Джета услышала его голос, не произносящий слова вслух, но звенящий в самом воздухе, как колокол: «Где… Она?..»