С каждым днем другр становилась все сильнее. Она больше не появлялась в облике потерянного ребенка. Теперь это была женщина с черными волосами, разделенными посередине пробором и собранными в пучки по обе стороны. На ней были черное платье с высоким воротником, как на портретах эпохи короля Георга, и серебряные кольца на длинных черных перчатках. Она выглядела элегантной, немного чопорной и почти живой. Имени своего она не называла.

И именно другр предложила Джете поехать во Францию. Пыль должна была найти путь в Париж, ко второму орсину. Там они будут ждать ее, как подстерегает свою добычу паук. И пыль сама придет к ним. Речь всегда шла о пыли и о Чарли Овиде — другр пыталась вернуть украденные у нее силы, те силы, которые помогли бы ей пересечь разрыв и найти сына. «Часть меня была отнята… в дверях между мирами. Ее отобрал Генри Бергаст, который находится теперь в другом мире. Он оставил меня здесь. И мне непросто… даже появляться перед тобой. Сохранять видимый образ. Этот мир для меня ядовит. Несмотря на то что силы мои понемногу увеличиваются, я продолжаю слабеть. Я не смогу долго здесь находиться».

Иногда, когда печаль и тоска немного отступали, подобно приливу, Джета задавала призраку вопросы:

— А эта пыль, за которой ты охотишься… Она твоя?

— Была моей. И будет.

— Значит, ты знала его? Ну, того, чей труп был в морге.

— Джейкоб потерял своего брата. Я хотела помочь ему. Он был моим… компаньоном в этом мире и в другом.

— Это ты убила его?

— Нет.

Иногда другр говорила без умолку, передавая обрывки событий давно минувших дней. О том, как она вместе с другими талантами добровольно вошла в орсин. О том, как они охраняли заключенное там ужасное зло. «Но постепенно поставленная перед нами задача нас изменила, — говорило существо. — В этом мире прошли столетия. Постепенно мечты того, кого мы должны были охранять, от кого должны были оберегать мир… стали нашими мечтами. Мечтами моих собратьев. И мы увидели то, чего он боялся. Мы прониклись тем, что он пытался сделать. Он хотел защитить талантливых людей. А что вместо этого? Подобные ему восстали против него, приговорили к смерти заживо. Но он был лжецом. Ему нельзя было верить. И его мечты были ложью».

— Кто это? — спросила Джета.

— Первый Талант. Тот, кому служат мои собратья.

— Но не ты? — спросила Джета, поднимая голову.

— Не я.

И она поверила другру, хоть это и казалось безумием. В канализации под Водопадом между ними установилась некая связь. И Джета ощущала ее жаром, расходящимся по телу.

Неужели прошло всего несколько недель? Казалось, что миновала целая жизнь.

Джета шагала по вечерним улицам французского городка и по мрачнеющим дорогам, пока не стало совсем темно. В сумерках она пробралась через сухие ветки буковой рощи, собрала хворост, достала из кармана юбки кремень и вскоре развела небольшой костер. Ночь выдалась холодной. Ее не заботило, заметит ли кто-то огонь. Вдали от дороги она не боялась ни грабителей, ни разбойников, тем более рядом с ней находилась другр.

Джета сидела у слабого огня, подбрасывая в него столько дров, сколько могла. Грелась у него и наслаждалась теплом. А потом заговорила, ощущая пустоту и обращаясь как бы к другру, но больше всего к себе самой, прислушиваясь к своему голосу, исходящему словно от другого человека.

— Это напоминает мне время, когда я была совсем маленькой. В таборе моего дяди. Мы часто сидели ночью у костра и разговаривали или слушали рассказы других. O Большом пути, о долгой дороге, обо всем, что знали.

Запрокинув голову, Джета посмотрела на звезды.

— В нашей повозке всегда пахло маслом. Тетя делала из лоскутков ткани красивые кисточки и подвешивала их к окну, отчего внутрь падали разноцветные лучи. Не знаю, почему я об этом вспомнила. Я не думала об этом уже много лет. На перекрестках дорог мы оставляли «патрины» — маленькие пучки веток или кучки камней, сложенных определенным образом, в качестве посланий другим странникам. Мой дядя ехал в самой первой повозке и исполнял свое почетное право — читать эти знаки и отвечать на них. Он был хорошим предводителем, его уважали. Я им гордилась. Гаджо принимали эти послания за знаки дьявола и не прикасались к ним. Когда мы заезжали в деревню гаджо за едой или другими припасами, я старалась прикоснуться в лавке к чему только можно. После этого лавочник продавал моей тете товары со скидкой. Одного прикосновения было достаточно, чтобы сделать вещь непригодной для остальных. Мы были для них «махримами». Нечистыми.

— Мы похожи, Джета Вайс. В их глазах мы всегда будем неправильными.

Джета повертела в пальцах висевшую у нее на шее монету.

— Дядя передал мне ее в тот день, когда отдал меня посланнику из Карндейла. Теперь это все, что осталось у меня от него. Монета — и еще воспоминания. Из памяти исчезают даже слова, которые я некогда знала. Была ли я когда-то счастлива? Наверное, была. До того как узнала, что таится внутри меня. А что мне еще оставалось делать?

— Тебя предали. Все они. Мне очень жаль тебя, Джета, за то, что с тобой сделали твои сородичи и Клакер Джек. Но ты можешь перерасти обиду и сожаления. Измениться.

Джета закрыла глаза, почти слыша песни своего детства, тихий смех взрослых членов табора в темноте, тягу их костей у костра.

— В конце концов, никому нельзя доверять, кроме себя. И ни от кого нельзя зависеть.

— Не знаю, правда ли это, — тихо сказала Джета, понимая, что говорит серьезно.

Другр склонилась над небольшой лужицей рядом с костром и внезапно вдруг снова приняла облик ребенка — того самого маленького мальчика с темными волосами и голубыми глазами. Облик ребенка, которого потеряла другр, смотревшая сейчас на свое отражение в луже и нежно касавшаяся своей щеки — щеки своего маленького сына.

— Когда-то я добровольно вошла в орсин. Я думала, что буду защищать таланты, всех их, слабых, еще не родившихся. И все мы, все, кто прошел, так считали. Но у меня был ребенок. Сын. — Голос другра охрип, в нем слышалась горькая печаль. — Мне обещали, что я смогу вернуться, увидеть своего мальчика, посмотреть, как он растет. Сказать ему, что я люблю его. Но это было ложью; из того мира невозможно вернуться. Я пыталась. Пыталась много лет. Но тот мир изменил меня и остальных, превратил в то, что ты видишь сейчас: в другров. В монстров. Мы не можем полноценно существовать в этом мире. На протяжении веков мы искали и находили артефакты, которые могли бы соединять миры. Существовали костяные птицы, способные передавать послания живым. Но для меня и моего мальчика было уже слишком поздно. Да, другие тоже оставили свои жизни. Но ни у кого из них не было детей. Лишь у меня. Они не понимали меня. Мой сын прожил свою жизнь, вырос, умер, а я так и не вернулась, чтобы взглянуть на него. Предполагалось… что я должна с этим смириться, но я не могла. Да и какая мать смогла бы?

— Но ты… вернула его, — сказала Джета, сжимая кулак с костяными пальцами. — Он же тоже прошел в орсин, правда? И ты вернула его.

— Нет, не вернула. Ребенок, которого я ищу, — это не тот, которого я потеряла. Это дитя было создано в серых комнатах. От этого я не стала любить его меньше.

— А как вообще… создают человека?

Другр заговорила тише, еще больше погружаясь в печаль:

— За рекой в том мире, если повезет, если он позволит, можно добраться до серых комнат. Говорили, что там похоронено и спрятано нечто могущественное, что-то живое и неживое одновременно. Я случайно нашла дорогу туда и обнаружила внутри камня ребенка, живого ребенка. И ребенок этот выглядел точно так же, как тот, которого я бросила, как мой собственный, мой милый малыш…

— Но как это возможно? — прошептала Джета.

— Это был орсин. Я знала это уже тогда, знала, что орсин использует меня по какой-то причине, но мне было все равно. Из серых комнат я вышла ослабевшей. Ребенка забрали, похитили у меня… Доставили Генри Бергасту. И Бергаст удерживает его при себе даже сейчас, внутри орсина. Я заслуживаю любого наказания, Джета, но он не заслуживает. Мой мальчик.