Государь воспринял демарш британцев как личное оскорбление. 29-го января он продиктовал телеграмму Великому князю:
«Из Лондона получено официальное извещение, что Англия дала приказание части своего флота идти в Царьград для защиты своих подданных. Нахожу необходимым войти в соглашение с турецкими уполномоченными о вступлении и наших войск в Константинополь с тою же целью. Весьма желательно, чтобы вступление это могло исполниться дружественным образом. Если же уполномоченные воспротивятся, то нам надобно быть готовыми занять Царьград даже силою. О назначении числа войск предоставляю твоему усмотрению, равно как и выбор времени, когда приступить к исполнению...»
Узнав об этом, Горчаков и Милютин принялись умолять Александра не отправлять этой телеграммы. В результате, на Балканы ушла депеша несколько туманного содержания:
«Вступление английской эскадры в Босфор слагает с нас прежние обязательства, принятые относительно Галиполи и Дарданелл. В случае, если бы англичане сделали где-либо вылазку, следует немедленно привести в исполнение предположенное вступление наших войск в Константинополь. Предоставляю тебе в таком случае полную свободу действий на берегах Босфора и Дарданелл, с тем, однако же, чтобы избежать непосредственного столкновения с англичанами, пока они сами не будут действовать враждебно».
Министры покинули Гатчину, полагая, что сумели настоять на своем. Однако, Александр, чья совесть была неспокойна, все-таки отправил первый, более жесткий вариант с запозданием примерно в семь часов.
Позже историки будут спорить о том, что повлияло на окончательное решение Великого князя. Кто-то заявит, что все дело в жажде славы - полководец, водрузивший крест над мечетью Айя-София обречен попасть в учебники и энциклопедии наравне с Вещим Олегом, якобы прибившим к вратам Царьграда свой щит. Кто-то будет твердить об амбициях Великого князя, вознамерившегося сменить на престоле августейшего брата. Кто-то просто усмехнется: «А чего еще вы хотели от этого солдафона? Он просто выполнил распоряжения в порядке их поступления, и только…»
С этими последними до некоторой степени соглашается и сам Николай Николаевич. В его дневниках мы читаем: «Я провел самые скверные сутки в своей жизни, мучительно пытаясь истолковать желания моего августейшего брата, скрытые между строк первой депеши, когда пришла вторая и расставила все по местам.»
Нет, не так-то прост был Великий князь! Две пришедшие одна за другой телеграммы перекладывали на его плечи непростое решение - брать Константинополь или пойти на поводу у англичан? Это было классическое «казнить нельзя помиловать» из старой байки. Что ж, факты - упрямая вещь: Николай Николаевич не испугался ответственности и расставил запятые на свой манер.
Таким образом, усилия Горчакова с Милютиным пропали даром. 31-го января солдаты Белого Генерала, ободранные, без сапог, в турецких чалмах (обозы остались по ту сторону Балканских гор), заняли предместье Константинополя Сан-Стефано, а на следующий день вошли в саму столицу. Переполненный беженцами город был охвачен паникой; немногие сохранившие боеспособность турецкие части в этих условиях не могли оказать сопротивления.
В Лондоне кабинет лорда Дерби составлял в панике новые ноты для Санкт-Петербурга, но было уже поздно. Подчиненные Скобелеву части заняли европейский берег Босфора на всем его протяжении и взяли пролив под прицел своих орудий.
И - свершилось! Пока Лондон и Петербург обменивались депешами о безопасности христианского населения османской столицы и долге человеколюбия, исполняемом русскими войсками, над куполом мечети Айя-София был поднят православный крест. На площади, в каре прославившихся на Шипке батальонов, суровые стрелки не скрывали слез. Исполнилась многовековая мечта московских государей и самодержцев династии Романовых. Через тысячу лет после Вещего Олега. Через полвека после генерала Дибича. Свершилось!
Как бы ни истерил Горчаков, как бы не рыдал Милютин о британских броненосцах в Мраморном море и недавнем (всего-то двадцать три года прошло!) севастопольском фиаско - это было уже, как говорят охотники, «в пустой след». Можно остановить войска в Адрианополе, в одном переходе от заветной цели, как это случилось в 1829-м году. Можно заключить мир на выгодных условиях, пощадив сломленного противника. Много что можно... кроме одного: ни за какие политические преференции, ни за какие уступки и очевидные выгоды Александр не захотел бы остаться в истории тем, кто позволил сбросить с купола главной святыни Царьграда только что установленный там православный крест. Так что судьбы мировой политики окончательно определили не ноты, переданные британским послом Лофтусом, не сбивчивые монологи Горчакова и не туманные угрозы Вены. Это сделали молотки, которыми орудовали саперы Вятского пехотного полка, прилаживая деревянный крест на место позолоченного полумесяца. На этот крест пошли брусья, позаимствованные в стамбульских доках - почерневший выдержанный дуб, спиленный где-нибудь на берегах Оки и переправленный в Турцию с грузом корабельного леса.
Над Константинополем плыл колокольный звон. Пока еще жиденький, дребезжащий - колокола были срочно доставлены из болгарских городков и подняты на минарет. Говорили, что греческие священники, узнав, где предстоит звонить этим колоколам, выдирали друг у дружки бороды, споря, требуя, чтобы колокола взяли непременно в их церквях. Бронзовому перезвону вторили раскаты орудийных залпов и восторженные крики солдат, вперемешку с воплями константинопольских христиан. А уж что творилось по всей Российской Империи - подумать страшно! Никогда, со дня провозглашения манифеста об из изгнании Наполеона за пределы России, не было ничего подобного. Киев, Москва, Нижний Новгород, Санкт-Петербург... везде ручьями, реками, водопадами лились хмельные вина и надрывались колокольные благовесты. Третий Рим приветствовал малиновым звоном Второй, освобожденный, наконец, от османского ига. Четвертому же - не быть!
Канцлер Горчаков позже напишет в своих мемуарах:
«Австро-Венгрия не решилась на войну с Россией, впечатленная не столько решимостью Германии подать нам помощь, сколько этим накалом народного ликования.»
Министр иностранных дел граф Андраши, изучив доклады посла в Санкт-Петербурге, заявил императору Францу-Иосифу:
«С русскими сейчас воевать немыслимо. Им не нужны винтовки и пушки, чтобы разгромить любого врага: градус всеобщего энтузиазма таков, что они могут сражаться дубинами и все равно одержат победу.»
Оставалась Англия. Таранные форштевни броненосцев Средиземноморской эскадры Королевского флота уже вспарывали воды Мраморного моря. Русские саперы и артиллеристы спешили привести в порядок брошенные турками береговые батареи; другие выбивались из сил, стараясь как можно скорее подтянуть на берега Босфора одиннадцатидюймовые крупповские мортиры – те самые, что недавно топили на Дунае турецкие мониторы английской постройки.
Европа замерла в ожидании. Снова, как и в 1854-м году, британский лев готов был прыгнуть на зарвавшегося русского медведя и вцепиться тому в загривок. Правда, на этот раз у льва не нашлось союзников: турецкий шакал визжал и корчился с перебитым хребтом, придавленный тяжкой медвежьей лапой; галльский петух, ощипанный под Седаном, еще не отрастил новые перья, взамен выдранных прусским орлом. Тощий венский стервятник грозно клекотал, но не решался взлететь с берегов Дуная - с северо-запада над ним нависли крылья другого хищника, в тевтонском шлеме, с клювом и когтями из крупповской пушечной стали. К тому же, медведь только что вкусил сладости долгожданной победы и не собирался отдавать ее плоды без яростной драки.
И все же лев прыгнул.
3-го февраля пушки флагманского броненосца вице-адмирала Хорнби «Александра» открыли огонь по береговой батарее, стерегущей вход в Босфор со стороны Мраморного моря. Это были первые выстрелы новой войны - второго менее, чем за четверть века, прямого столкновения двух величайших в истории империй.