«Ма-ало ва-ам, русски-имм, свойе-ей зе-емли, еще и дру-угих житть учитте-е!»
Широкое лицо с очень светлой кожей, пористое, будто головка эстонского, мягкого, похожего на творог, сыра, усеивали редкие крупные веснушки. А в прошлый раз и не заметил… Веснушки, и особенно длинные рыжие ресницы, придавали отпрыску сыровара какой-то коровий вид. Одет он был в сюртук из английской шерсти, из-под которого виднелся жилет в мелкую шотландскую клетку. Это столь комично сочеталось с коровьей физиономией, что Сережа с трудом сдержал улыбку.
Рядом с финном устроился щуплый господин в желто-зеленом мундире Училища Правоведения; пресловутая пыжиковая шапка, из тех, что наградили правоведам их прозвищем, лежала на краю столика. Тут же стояла, прислоненная к подлокотнику трость с костяным набалдашником в виде шара.
Сережа вздрогнул.
Это был тот самый тщедушный правовед, что заподозрил в Сереже топтуна – это было летом, в студенческом трактирчике в ротах Измайловского полка, где он впервые увидел Нину. Молодой человек ощутил накатывающую, против его воли, волну раздражения.
«Чижик-пыжик» тоже его узнал. На лице его мелькнула растерянность, почти сразу сменившаяся застывшей гримасой высокомерного презрения. Сережа скосил взгляд на Нину – девушка сидела, неестественно выпрямившись, и с вызовом смотрела на старого знакомого.
Правовед встал, взял трость, картинно, крутанул ее в пальцах.
- Как я погляжу, теперь филеры в чинах не очень-то быстро растут? Что, начальство не ценит, или должного усердия не проявляете?
И притронулся набалдашником к своему плечу. Сережа вспыхнул от гнева – мерзавец недвусмысленно намекал на его погоны.
Правовед дернул уголком рта – это, вероятно, должно было означать язвительную ухмылку, - и перенес внимание на девушку.
- А вы, мадмуазель… э-э-э… Огаркова, если мне память не изменяет? Нина Георгиевна? Вы, я слышал, бросили курсы и решили переменить род занятий? Берете, значит, пример со своего… э-э-э… кавалера? Ну и как, делаете успехи?
Нина охнула, прикрыв лицо руками. «Чижик-пыжик» снова изобразил ухмылку, вздернул подбородок и знакомой журавлиной походкой направился к выходу. Трость он нес под мышкой, подобно тому, как носят стеки британские офицеры. И это почему-то особенно взбесило Сережу.
«Англоман, чтоб тебя… погоди, сейчас потолкуем за политику!»
Отпрыск сыровара, не понявший ровным счетом ничего, буркнул что-то неразборчивое по-фински, бросил на столик смятую ассигнацию и, подхватив со стола шапку приятеля, кинулся к выходу.
Сережа встал и направился за ними. Нина осталась сидеть, не отрывая ладоней от лица; плечи ее сгорбились и подрагивали. Сережа толкнул стеклянную дверь и оказался на улице.
Те двое успели отойти от кофейни шагов на двадцать, и мичман с удовлетворением заметил, что правовед нервно оглядывается и прибавляет шаг.
«Боишься, мерзавец? Правильно, бойся…»
Он нагнал их через полквартала. Правовед неожиданно, по-заячьи прянул вбок и скрылся в низкой подворотне, замешкавшийся, было, финн последовал за ним. Сережа наддал – двор вполне мог оказаться проходным, и тогда ищи эту парочку по всему городу…
Что он будет делать, когда нагонит беглецов, мичман не представлял.
Видимо, «чижик-пыжик» тоже надеялся уйти от неожиданной погони дворами. Когда Сережа миновал низкий, пропахший кошками, тоннель подворотни, первое что он увидел – это стоящего посреди узкого колодца двора правоведа и жмущегося к обшарпанной стене финна. Второй выход со двора отсутствовал; унылый пейзаж украшала лишь фигура дворника в необъятном тулупе, фартуке и с латунной бляхой на груди. Дворник нерешительно мялся на месте в обнимку с широченной деревянной лопатой.
«Вот этой самой лопатой… - мстительно представил Сережа. – по наглой нигилистической харе... плашмя, чтоб юшка брызнула…»
Вместо этого он шагнул к правоведу. Тот вскинул в обеих руках трость, в попытке отгородиться от преследователя, как шлагбаумом, но Сережа легко отбил ее в сторону и с размаху залепил по тщедушной физиономии пощечину.
- Вы мерзавец, сударь! Если пожелаете сатисфа…
«Чижик-пыжик» и не думал отгораживаться! Отлетел в сторону, шафт[17], синевой сверкнула сталь. Мичман едва успел отпрянуть – недаром в роте он был в числе первых по фехтованию и один раз даже взял кубок на корпусных состязаниях. Сейчас этот навык, казалось, бесполезный для морского офицера, спас ему жизнь.
Правовед вовсе не собирался праздновать труса - он надвигался на мичмана, по-крабьи, широко расставив ноги и руки. Мелькнула мысль – такой способен и напугать… В правой руке извлеченный из трости клинок, то ли короткая шпага, то ли стилет-переросток, чуть меньше аршина длиной.
«Драться, значит, хочешь? - Сережа усмехнулся, извлекая из ножен палаш. - Будет тебе драка….»
Правовед замер, на лице его проступил испуг. Этого он явно не ожидал.
«Думал, я дам себя заколоть, как борова?»
- Что ж это деется, господа хорошие! – заблажил дворник. – Вот я полицию позову!
Боковым зрением Сережа увидел, что отпрыск сыровара пытается слиться со стеной. Это ему не очень-то удалось, и тогда финн бочком, скребя по известке спиной в дорогом пальто, стал отступать к подворотне. Он явно не собирался вмешиваться.
Сережа поднял оружие в терцию[18], и, не удержавшись, коротко отсалютовал.
Клинки чуть соприкоснулись; на дне дворового колодца звяканье стали раскатилось набатом.
- Немедленно прекратите этот балаган, господа! Тоже мне, бурши! Вообразили, что здесь Гейдельберг?[19]
«Нина. И когда только успела… вышла из кофейни сразу вслед за ними? Ну да, иначе как бы она нашла нужную подворотню?»
Правовед враз оплыл, словно восковая фигурка, выставленная на освещенный летним солнцем подоконник. Отступил назад, безвольно выронил шпажку на грязный снег. Руки мелко трясутся, на дне водянисто-серых глаз плещется темный страх.
На Сережин локоть легла узкая ладонь. Оказывается, он по-прежнему стоит в терции, и кончик палаша нацелен в гортань «чижика-пыжика».
- Не стоит он того, Сергей Ильич… - тихо произнесла девушка. - Пойдемте, пусть его…
За спиной дроботом раскатился стук башмаков – похожий на буренку финн улепетнул в подворотню. Его спутник по-прежнему неподвижен, только плечи крупно трясутся. Он больше не опасен, скорее, противен, и Сережа поймал себя на том, что не испытывает к нему и тени былой ненависти.
Сережа бросил саблю в ножны. Наклонился, подобрал шпажку (дворник заполошно отпрянул, заподозрив дурное; правовед лишь попятился). Поставил клинок к стене, под углом – рукоять упиралась в землю, жало – в облезлую побелку. Выпрямился, примерился, двинул каблуком. Шпажка со звоном переломилась.
«Будто гражданская казнь, лишение дворянства. Только там шпагу ломают над головой...»
Правовед издал горловой звук – не то стон, не то скулеж.
«Все. Нет больше «чижика пыжика». Был – и нет; остался лишь обмылок человека, сломленный и жалкий.»
И, подхватив Нину под локоть, пошел прочь со двора. Правовед проводил их невидящим взглядом, упал на колени и тонко, взахлеб зарыдал.
![К повороту стоять! (СИ) - _17.jpg](https://all-library.ru/pic/6/3/7/1/0/6/637106/1550482785/_17.jpg)
V.«Тучи над городом встали…»
Перечитывая письмо барона Греве и газетные сводки о боевых действиях на Босфоре, Сережа Казанков испытывал острейшие приступы зависти, грозящие со временем перерасти в мизантропию. Схожие чувства разделяли многие офицеры броненосного отряда. Понять их нетрудно – где-то в сотнях верст от них гремит война, уже ставшая самой славной с 1812-го года; русские моряки и артиллеристы, впервые со времен Наварина и Синопа демонстрируют Европе, что их Отечество рановато вычеркивать из списка морских держав. Взрывам мин в теснинах Босфора и Дарданелл вторят пушки крейсеров в океанах - русская военно-морская доктрина, родившаяся после унижения Крымской войны и подросшая на опыте морских баталий Севера и Юга, доказывает свою состоятельность. А тут изволь торчать в сонном Гельсингфорсе, где заведомо ничего не случится, до самой весны! Отстаивай редкие стояночные вахты на вмерзшем с лед мониторе, флиртуй с барышнями да предавайся нехитрым развлечениям…