Я не могла.

Я не должна.

— Ладно, — медленно говорю я, кивая. — Хорошо. Я согласна.

— Да?

— М-м-м.

Это не окончательно. По сути, это едва ли подтверждение. Но это что-то.

Я удивлена, когда губы Гриффина складываются в мягкую улыбку. Маленькая полоска безупречных белых зубов выглядывает из-за его бороды. Улыбка немного напоминает мне дом. Такой небритый горный тип. Это не самоуверенно. Это по-доброму.

Мгновение за мгновением я медленно улыбаюсь в ответ. Я не знаю, почему. Может, потому что его улыбка поразительна, когда он позволяет ей быть. Может, потому что это похоже на секрет, которым мы делимся.

Возможно, это может быть хорошо.

Момент становится хрупким и тихим.

Он мягкий и понимающий.

Это даже приятно — пока не перестаёт им быть.

Пока тень не вплывает в наше пространство, нависая над нашим столиком.

Пока я не слышу:

— Беверли?

И затем моё сердце останавливается.

Я узнаю этот голос.

Я перевожу взгляд на пространство между портьерами кабинки, где над нами возвышается высокий стройный мужчина.

— Бо, — выдыхаю я.

Лёгок на помине.

Я никогда не была в аду, очевидно, но однажды я участвовала в постановке, где управляла самим Сатаной. Это был удивительно милый, пушистый красный монстр с закрученными усами и моноклем, но это компенсировалось душной дым-машиной и жаркими софитами. Нас было не меньше семерых, втиснутых вместе под той декорацией с руками, засунутыми в задницы игривых дьяволов. К концу мы все были покрыты липким потом. Находиться на той сцене больше десяти минут ощущалось как ад.

Это хуже.

Капля пота стекает по середине моей спины. О нет, уже начинается.

— Привет, — отвечаю я.

Бо смотрит, и это удерживает меня на месте больше, чем мне хотелось бы. Когда-то он был панк-рок-подростком, но он перебрендировался, когда переехал в Лос-Анджелес. Больше никакой подводки для глаз — только очки в тонкой оправе. Вместо обтягивающих джинсов — пиджак и повседневные брюки. Его волосы, когда-то очаровательно рыжие, теперь окрашены в коричневый. До подбородка. С лёгкими кудрями. Профессор, о котором студенты могли бы мечтать.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Бо без предисловий.

Потому что я не из таких мест.

— Ужинаю, — очевидно говорю я. Слово застревает в горле. Есть причина, почему он выступал в центре внимания, а я была за перегородкой. Я так и предпочитала, но также потому, что его слова гладкие, как масло, так же, как и его певческий голос.

— Здорово, — отвечает он. Но этот голос не такой маслянистый. Фраза звучит скорее как снисходительное «Мило».

— Эй, чувак, — говорит Гриффин. Я почти забыла, что он здесь.

Странно, как двое мужчин в одной профессии могут выглядеть так по-разному. Бо высокий и стройный. Худощавый, но располагающий к себе. Я ненавижу, что это работает на него. Но Гриффин — весь твёрдость: мышцы, руки и челюсть. Дикие волосы. Густая борода. Татуированные руки, как резные, расписанные граффити стволы деревьев.

— О. Привет, Гриффин, — жёстко говорит Бо. Так все музыканты знают друг друга. Отлично. Прекрасно.

— Откуда ты знаешь Беверли? — спрашивает Гриффин.

— Мы встречались, — говорю я одновременно с тем, как Бо бормочет: — Друзья со школы.

Мои глаза расширяются. Мои губы приоткрываются.

— Друзья? — спрашиваю я.

Друзья?

Мы встречались четырнадцать лет. Ходили на выпускной. Лишили друг друга девственности. Он жил с моей семьёй, пока раскручивал свою карьеру. Он был братом, которого мой брат всегда хотел. Мы с Бо говорили о браке, детях и о том, как однажды будем сидеть на крыльце с морщинистыми гениталиями и не очень морщинистыми вставными челюстями.

Друзья?

— Погоди… это она? — спрашивает Гриффин. — Та школьная подружка? — Он переводит взгляд на меня. Его карие глаза пронзают, как меч, мою грудь. У меня падает живот. — Ты та бывшая.

Унижение ледяной дрожью сползает по моему позвоночнику.

Нет. Нет-нет-нет.

Я думала, что мои отношения с Бо забыты миром. Что я забыта. Я так и предпочитаю. Но, видимо, никто по-настоящему не забывает, как грустную девушку из маленького города бросили. Интересно, я теперь притча во языцех. Та бывшая Бо, которая липнет к знаменитостям. Охотница за звёздами.

Мужчина в кабинке напротив нас смотрит.

Я отвожу взгляд.

Мы уже портим ужин другим людям.

Бо цокает.

— Надо было догадаться.

— О чём догадаться? — спрашивает Гриффин.

— У неё слабость к музыкантам. Наверное, уже рассказала обо мне, да?

Челюсть Гриффина напрягается.

— Нет.

Я бы засмеялась, если бы через секунду меня не вырвало.

Бо снова цокает.

— Ну, удачи.

Ага, точно вырвет.

— Что это значит? — спрашивает Гриффин.

— Она встречается только с музыкантами. — И затем он подмигивает. Подмигивает. В смысле «понимаешь, о чём я».

О боже. Только не это. Пожалуйста, только не это.

Один раз. Бо однажды столкнулся со мной на свидании с другим музыкантом. Я познакомилась с тем парнем через приложение для знакомств. Я даже не знала, что он подающий надежды. Казалось, он сам этого не знал, потому что выглядел искренне шокированным, когда нас останавливали раз пятьдесят для автографов. Но не поэтому я пошла на то свидание. Он сказал, что любит фильмы Джона Хьюза, и я любила фильмы Джона Хьюза и…

Гриффин ёрзает на своём месте, поднимая руку на спинку кабинки. Расслабленно. Уверенно. Если бы я могла впитать хоть часть этого сейчас.

«Будь собой», — сказал Финч.

Что ж, есть части меня, которые я предпочла бы похоронить.

Бо не всегда был таким. Я не знаю, кто этот человек.

Гриффин фыркает самоуверенно, понимающе.

О боже, он сейчас отменит весь этот ужин. Он знает, кто я. Он не захочет со мной работать.

— Что ж, Бо, — говорит он. — На самом деле мне потребуется, чтобы ты извинился.

Моё тело напрягается. Каким-то образом это ещё хуже.

Я качаю головой.

— Нет, Гриффин, ему правда не нужно…

— Потому что я не потерплю, чтобы кто-то так говорил о моей женщине.

— О твоей женщине? — усмехается Бо.

— Да. О моей девушке.

Вот так просто у меня отвисает челюсть.

У Бо отвисает челюсть.

У мужчины за столиком напротив тоже отвисает челюсть.

Роб никогда в это не поверит.

Глава 6

Клоуны с камерами

Гриффин

Сегодня вечером я узнал две вещи: Беверли — воплощение всего доброго в этом мире, а Бо — величайший мудак из ныне живущих. Я знал, что он изменял кому-то во время своего первого тура, но это та самая «кто-то»? Он чертов идиот.

Бледно-голубые глаза Бо расширяются от шока.

— Девушка?

Ах да. Это.

Джимми ненавидит, что я иногда просто говорю вещи. Это доставляет мне неприятности. Но я чувствую маленький прилив удовольствия, когда рот Бо начинает открываться и закрываться, как у выпотрошенной рыбы.