— Это смешно, — говорит Гриффин.

Я оборачиваюсь. Он смотрит на экран моего ноутбука с полуулыбкой.

— Тебе не следует это читать. Это беспорядок.

— Это всё равно смешно, — хрипит он. Его щёки краснеют, и я не уверена, что когда-либо видела, как Гриффин краснеет. Его хриплый, усталый голос заставляет мои щёки тоже заливаться румянцем. Он вообще отдыхал с тех пор, как она заболела?

Ветер снаружи свистит у раздвижной стеклянной двери. Кресла на крыльце качаются, всего в дюймах от перил, которые медленно покрываются снегом. Стейк пробирается к креслу и запрыгивает рядом с Авой. Она была бы так счастлива, если бы не была в отключке. Её рот открыт, и она тяжело дышит.

Гриффин убирает волосы Авы со лба и поднимается.

— Она может занять мою спальню, — предлагаю я.

— Беверли.

— Серьёзно. Я не против.

— Я не выгоняю тебя из твоей спальни.

— Слишком поздно, я уже это сделала.

Он выдыхает.

— Мы поспорим об этом позже, — шучу я.

Уставший, он относит её в мою комнату.

Гриффин в моей спальне. Не то чтобы у меня всё ещё висят постеры Jonas Brothers или открытые дневниковые записи об Аароне Твейте. Слава богу. Но это Гриффин, массивный, занимающий пространство и пахнущий костром прошлой ночи. Сколько женщин мечтают об этом? Это не может быть моей жизнью.

Я замечаю его открытый музыкальный блокнот на журнальном столике. Мне следует уйти, но я не ухожу. Быстро оглянувшись, чтобы убедиться, что никто не смотрит, я тайком читаю красивые слова о девушке с пушистыми волосами и о его желании заставить её смеяться. Я улыбаюсь про себя. Они об Аве, я знаю, но я уверена, что многие фанаты будут надеяться, что они о них. Он мастер своего дела.

Я подпрыгиваю, когда Гриффин появляется рядом, опираясь ладонями на спинку кресла. Его щёки всё ещё раскраснелись. Я отхожу от его блокнота. Мне не стоило смотреть, и теперь ему, наверное, неловко. Но когда он стонет, прочищая горло от чего-то гораздо большего, чем просто усталость, мои глаза расширяются.

Он проводит ладонью по волосам. Маленькая капелька пота стекает по его лбу. Его шея покрыта мурашками.

— О нет, — выдыхаю я.

Он качает головой, уже читая мои мысли.

— Я в порядке, — говорит он.

— Нет, не в порядке. У тебя то же самое, что и у неё.

— Это слишком рано.

— Ты, наверное, заразился в то же время.

— И почему у тебя нет? — спрашивает он.

Я улыбаюсь.

— Потому что я ни с кем не обнимаюсь.

Он издаёт хриплый смешок, переходящий в кашель.

Бабуля откидывается на диване.

— Ты болен, Гриффин?

— Нет, — кричит он в ответ, снова проводя ладонью по бороде.

— Да, — говорю я громче.

Он бросает на меня взгляд.

— Тебе нужно поспать, — говорит бабуля.

— Я в порядке, — бурчит Гриффин.

— Ты не выглядишь здоровым, — говорю я.

— Я не оставлю Аву.

Бабуля качает головой.

— Мы присмотрим за Авой.

— Нет.

Я вздыхаю, прохожу мимо него и спускаюсь по ступенькам в гостиную.

— Куда ты идёшь? — кричит он. Я слышу разочарование в его хриплом голосе.

— Я готовлю тебе постель, — говорю я.

Его стон доносится по лестнице, как раз когда я начинаю убирать цветочные подушки с дивана и берусь за ручку раскладной кровати.

Глава 24

Птица на двоих

Гриффин

— Это отбросит тебя назад, — бурчу я.

Беверли протягивает миску с супом и закатывает глаза.

— Я буду в порядке, — говорит она.

Я качаю головой, чтобы возразить, но от этого движения у меня слегка болит голова, поэтому я немедленно останавливаюсь, сжимая виски ладонями.

Беверли вздыхает, снова протягивая мне миску.

— Я справлюсь, — отвечаю я на невысказанный вопрос.

— Ну, к сожалению для тебя, мне всё равно, — говорит она. Несмотря на моё раздражение, уголки моих губ дёргаются. Я никогда не слышал, чтобы Беверли была настолько настойчивой. Мне это даже нравится.

— Ты не можешь делать всё сама, — говорит она. — Ты появился, когда я болела…

— Была пьяна.

— Когда я болела, — заканчивает она. Я фыркаю. — Так что я появляюсь для тебя.

— У тебя дедлайн. У тебя нет времени на всё это.

— И какой смысл управлять Берни, если моя правая рука выбыла? — говорит она с лёгкой улыбкой. — Мы птица на двоих, помнишь?

Я погружаюсь в простыни и стону, но Беверли только смеётся.

Она всегда смеётся. Всегда появляется в ситуациях с позитивом и решимостью. Я никогда не видел её такой упрямой.

Она снова пододвигает миску с супом ко мне.

Я наконец беру её в ладони, игнорируя ложку и отпивая бульон.

— Мне нужно проведать Аву, — говорю я.

— Проведаешь, — говорит она. — Через час, когда поспишь.

— Не делай так.

— Что? — спрашивает она с улыбкой.

— Относись ко мне как к беспомощному.

— Я знаю, что ты не беспомощный, — говорит она. — Но иногда можно не быть в порядке. И ты, кажется, этого не понимаешь, поэтому я здесь, чтобы напомнить тебе. Повезло тебе, да?

Она поворачивается и хватает что-то с журнального столика позади себя, затем появляется с бутылкой воды. Она многоразовая, обклеенная наклейками с разных театральных постановок и даже пары национальных парков.

— Тебе нравятся парки? — спрашиваю я.

— Перестань говорить. Ты болен.

— Ответь на вопрос.

— Да, — отвечает она. — Мне нравятся парки.

— Что тебе в них нравится?

Она закатывает глаза с улыбкой.

— Гриффин…

— Я хочу слышать, как ты говоришь, — говорю я. — Мне от этого легче.

Она закусывает нижнюю губу и вздыхает.

— Мне нравится, что можно увидеть звёзды. В двадцать с чем-то я ездила в Гранд-Каньон с дедушкой. Там небо не загрязнено светом, поэтому ночью видно всё. Всё, — подчёркивает она. — Все созвездия и звёзды. Я всегда думала, что фотографии Млечного Пути были обработаны для научных учебников и тому подобного. Но его можно увидеть невооружённым глазом. Это потрясающе.

Я улыбаюсь. Беверли умеет делать простые вещи волшебными.

— Хочешь снова увидеть звёзды? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Я бы очень хотела.

— Тогда мы сделаем это.

— Когда?

— Когда захочешь.

— Когда ты будешь в зарубежном туре? — шутит она, но я напрягаюсь.

— Когда захочешь, — повторяю я.

— Но ты боишься высоты.

— Мне всё равно.

Тыльная сторона её руки касается моего лба.

— И как сильно ты болеешь?

Я отворачиваю голову.

— Большой ребёнок, — бормочет она с ухмылкой.

Я стону. Моё тело липкое, холодное, но также горячее. Я потею, и я бы хотел, чтобы это прекратилось. Я, наверное, сейчас самый непривлекательный человек, но даже в больном угаре я не могу перестать флиртовать с Беверли. Я не могу перестать мечтать о жизни с ней.

— Расскажи ещё, — говорю я.

— Ещё чего? — спрашивает она с мягким смехом.

— Чего угодно, — отвечаю я. — Как ты стала так хорошо ухаживать за больными?

Её щёки краснеют, и она сдавленно смеётся.

— Я хорошо умею притворяться, наверное.

Моё сердце падает.

— Тебе следует работать, — говорю я. — Я отбрасываю тебя назад.

Она тычет в меня пальцем.

— Скажешь это ещё раз, и я усыплю тебя.

— Как?

— У меня есть способы.

— Страшно.

— Я могу быть страшной.

Моя тяжёлая голова опускается на пушистую подушку. Неужели Ава чувствует себя такой же разбитой? Кто меняет ей подгузники? Кто её кормит?

— Мне нужно проведать Аву, — снова бормочу я, садясь.

Ладонь Беверли вылетает и упирается мне в грудь. Её рука, распростёртая на моей влажной рубашке, посылает обжигающий жар к моему животу. Внезапно мне совсем не холодно.

— Я позабочусь о ней, — говорит она. — Не волнуйся.

— Ты не сможешь заботиться о нас обоих.

— Посмотри на меня.