Я беру наушники и прижимаюсь к одному динамику. Никаких песен или видео не играет.

Я встаю с кровати и на цыпочках, в пушистых носках, иду по скрипучему паркету. Я приоткрываю дверь и выглядываю в коридор. В доме тихо, только обычные ночные звуки — храп папы, гудение обогревателя из комнаты бабули. Я возвращаюсь в свою комнату. Когда я закрываю дверь, звук становится громче. И ещё громче, когда я подхожу к окну. Я приоткрываю его.

Плач доносится снаружи?

И меня осеняет.

Это Ава.

Глава 13

Е — это эмоции

Гриффин

Ава сидит у меня на коленях, пока старый телевизор бабули транслирует старый ситком. Она рыдает мне в шею, и никакое количество закадрового зрительского смеха не помогает.

Раздаётся стук в дверь.

Я вздрагиваю. Даже Ава перестаёт плакать. Когда она всхлипывает, мне кажется, я делаю то же самое. Я провожу ладонью по лицу и бороде, прежде чем приоткрыть дверь.

Беверли стоит на цветочном половике в пушистых носках, заправленных в ещё более пушистые тапочки. На ней то фиолетовое пальто из искусственного меха, которое доходит до колен. Вельветовые брюки-клёш. Неподходящая, мешковатая полосатая футболка.

Её глаза расширяются при виде меня с растрёпанными волосами, раскрасневшимися щеками и Авой на бедре в пижаме-комбинезоне с медвежонком.

— Ты выглядишь как развалина, — говорит Беверли.

— Что случилось?

Она показывает на две кружки с кофе. Коричневый пакет зажат в сгибе её локтя. Её ноутбук неустойчиво зажат между бицепсом и грудью.

— Решила, что мы всё равно не спим, — говорит она.

— Мы тебя разбудили? Прости, она чутко спит, так что…

— Нет, нет, нет, — смеётся Беверли. — Я уже не спала. Но если вы тоже не спите… — Она пожимает плечами с лёгкой улыбкой. — Мы можем посидеть вместе.

Я обмениваюсь взглядом с Авой. Она почти спрашивает меня: «Мы правда будем сидеть в такой час?»

Я согласен. Но Беверли права: мы всё равно не спим.

Я отступаю, чтобы впустить Беверли, и закрываю за ней дверь. Когда она проходит мимо, я замечаю, что она всё ещё пахнет грейпфрутом, хотя сама выглядит немного растрёпанной. Это её естественный запах, независимо от того, принимала ли она душ?

Беверли ставит две дымящиеся кружки на стойку кухонного уголка. Одна, возможно, была классным проектом — с треснутыми керамическими краями и неровной глазурью. На другой — американские горки и логотип с пчелой — сувенир из парка аттракционов. Она сдвигает коричневый пакет с предплечья и открывает его, показывая маленький контейнер Tupperware с дымящимися блинчиками. Они уже нарезаны на мелкие кусочки.

— Поздний перекус, — объясняет она.

Ава, с розовыми от слёз щеками и текущим носом, оживляется.

— Тебе не нужно было этого делать, — говорю я.

Беверли снова пожимает плечами, но не отвечает. Блинчики наполняют комнату запахом сиропа и маслянистой ванили. Ава немедленно тянет ладонь к контейнеру.

Тихо мы наблюдаем, как моя дочь ест, запихивая в рот кусок за куском блинчика, и тоже берём по паре. Может, это не самый полезный поздний перекус, но пока Ава выглядит счастливой.

Беверли нарушает тишину шёпотом.

— Спасибо, что поиграл на гитаре с Робом. Это много для него значит.

— Я сказал, что сделаю. Он хороший парень с любовью к музыке. Он мне нравится.

Уголок рта Беверли изгибается в улыбку, посылая крошечные искорки к моим пальцам, пульсирующие по бедру.

Я прочищаю горло.

— Так… почему ты не спишь?

Беверли вздыхает, садится на диван и раскрывает ноутбук на коленях.

— Я работала. Можно, я продолжу работать здесь?

Искорки снова щекочут мои пальцы.

Она когда-нибудь останавливается?

— Давай, — говорю я. — Что в планах?

— Сценарий.

— Первая серия? — спрашиваю я.

Она колеблется.

— Он ещё не совсем готов.

— Ты работаешь над ним уже некоторое время, да?

Её взгляд взлетает, встречаясь с моим.

Мой чёртов рот.

— Я имел в виду… — медленно говорю я, и я облегчённо вижу, как её улыбка снова дёргается. — Я могу прочитать его, если хочешь. Если ты застряла.

— Тебе, наверное, не понравится. Он предназначен для детей.

— Я знаю, на что подписался, Беверли.

Она смотрит на свой ноутбук, затем снова на меня. Её пальцы зависают над клавишами на мгновение, прежде чем она наконец поднимает ноутбук и протягивает мне. Я подхожу, беру его в ладони и сажусь на диван рядом с ней. Наши локти соприкасаются. Она резко прижимает свой к боку.

— Я не кусаюсь, — говорю я.

— Нет, но ты всегда можешь сказать, что мои тексты отстой.

Я кладу ноги на журнальный столик.

— Могу. Но сомневаюсь, что скажу.

— Подожди, — быстро говорит она. — Если тебе не понравится, просто… скажи, что это хорошо, ладно?

— А если мне понравится?

— Тогда скажи, что это… волшебно.

Я выдаю короткий усталый смешок.

— Волшебно?

— Да. И я знаю, что это нелепо. Но это потому, что ты не скажешь этого. — Она указывает указательным пальцем, будто поставила мне шах и мат. Будто мы оба согласны, что сценарий будет ужасным.

Качая головой, я поворачиваюсь к экрану.

— Ладно.

— Подожди-подожди-подожди.

Я усмехаюсь.

— Бев, дай мне прочитать.

Её рука, которая была в сантиметрах от моего предплечья, отдёргивается.

— Прости. Да. Читай. — Её внимание переключается на пустую стену.

И затем я погружаюсь в мир «Птиц на районе».

Я читаю одну страницу, две… затем моё сердце начинает биться немного быстрее. Сценарий мгновенно смешной. Умный. Обучающий, но не снисходящий к аудитории. Я продолжаю читать, прокручивая быстрее, когда шоу начинает разворачиваться у меня в голове. Это именно то, что я помню из детства. Это долгие ночи с Авой месяцы назад. Это хорошие воспоминания и плохие, и уют — всё в одном. Знакомый тик в моём пальце начинает постукивать по корпусу ноутбука, жаждая ритма.

— Это потрясающе, — говорю я.

Беверли сдавленно смеётся.

— Ты шутишь.

— Нет. Это будет грандиозно.

Её колени начинают подпрыгивать.

— Откуда ты знаешь?

— У меня просто предчувствие. Какое-то неясное чувство, — отвечаю я, возвращая ей ноутбук. — Как ты с той салфеткой в кафе. Это остроумно.

Она забирает у меня ноутбук и закрывает его. Её улыбка становится почти восторженной.

— У тебя неясное чувство?

Мой палец продолжает постукивать. Он умоляет играть.

Я наклоняюсь через подлокотник дивана и беру гитару, затем кладу корпус себе на бедро. Я провожу пальцами по грифу гитары. Тыльная сторона моей руки касается плеча Беверли. Я прочищаю горло и отодвигаюсь, игнорируя снова щекочущие искорки.

— Кажется, у меня кое-что есть для этого.

— Для чего? — спрашивает она. — Для серии?

— М-м-м.

— Вот так просто?

— Я следую за вдохновением.

Её глаза загораются.

— Покажи. — Это не приказ. Это предвкушение. Как будто мысль о том, чтобы стать свидетелем чужого творчества, захватывает.

— Буква дня — Е?[1] — спрашиваю я, вспоминая сценарий.

Она кивает.

Я провожу пальцами по струнам. Я перебираю, скольжу и ищу. Мне нужен аккорд, который пронижет меня насквозь. Я пробую один. Другой. Затем, конечно, аккорд Е. Он появляется как удар в грудь, эхом разносясь по венам, попадая в ту точку в мозгу, которая чувствуется идеально.

— Буква Е… — напеваю я. — Это восхитительно.

Я смотрю в сторону. Глаза Беверли сверкают от изумления.

— Продолжай, — выдыхает она.

Я снова переставляю гитару. Мои колени сталкиваются с её. Вельвет цепляется за мои спортивные штаны, которые теперь кажутся мне неловкими. Я сглатываю и перебираю струны. На этот раз пробую ми минор. Он мне не нравится, поэтому я возвращаюсь к мажору.