Ава бежит ко мне.

— Би?

Одна эта буква заставляет моё сердце упасть.

— Би? — спрашивает Джимми.

— Она имеет в виду Беверли. — Я приседаю, опираясь ладонями на колени. — Би скоро вернётся в город, — говорю я Аве, но её нижняя губа выпячивается, и я никогда не чувствовал себя более настроенным на свою дочь, чем сейчас.

— Би ушла? — спрашивает она.

— Да, но мы скоро снова её увидим.

Надеюсь. Может быть.

Меня пугает, что такие мысли вообще приходят мне в голову.

Ава начинает ныть. Я беру её на руки и прячу её голову под подбородок.

— Пойдём. — Я глажу её по спине. — Поедем в студию с папой.

— Е?

— Верно! Мы можем сыграть и песню про Е.

Джимми проводит ладонью по волосам.

— Мы не… — Но один взгляд на оленьи глаза Авы заставляет его резко выдохнуть через нос. — Ладно. Да. Мы сыграем эту песню про Е. Потом запишем музыку для альбома.

Ава улыбается, но в этой улыбке нет той лихорадочной радости, которая была до Беверли и Элк-Гроув. Часть меня — самая маленькая — задаётся вопросом, не видно ли отсутствия радости и на моём лице.

Я люблю свою карьеру. Я люблю записывать альбомы. Я люблю, как ноты скользят от каждого движения моих пальцев. Но… теперь всё кажется излишним. Какой смысл в успехе, если я не могу быть рядом с дочерью на людях? Если я не могу видеть Беверли, когда хочу?

Последние пару месяцев я наконец-то мог заботиться об Аве без беспокойства — мы могли посетить фермерскую ярмарку, поесть в кафе, поиграть на улице… Я мог быть тем отцом. Отцом, которым Робин хотела меня видеть.

Я мог играть на пианино.

Я мог смеяться с красивой женщиной.

Я мог варить для неё кофе, пока солнце вставало над туманными горами.

Я мог быть кем-то другим, кроме Рок-звезды Гриффина Харви.

Но в конце концов… я Рок-звезда Гриффин Харви.

Я парень с гитарой.

Знаменитый музыкант, у которого есть альбом для записи и тур для выступлений.

Ребята зависят от меня. Джимми зависит от меня. Ава зависит от меня.

Неважно, чего хочу я.

Я снова смотрю на телефон. Ни одного ответа.

Беверли любит свою занятую жизнь, и было бы эгоистично втягивать её в мою.

Глава 36

Никаких знаменитостей

Беверли

— Берни с тобой?

— С ним.

— И запасное бельё?

— Мам.

— Беверли.

Я похлопываю по своему чемодану, стоящему у двери в гостиную.

— Да.

Мама берёт моё лицо в ладони, целует в щёку и притягивает меня в крепкие объятия. Можно подумать, я отправляюсь на битву — а не в Лос-Анджелес, чтобы показать кукольное искусство руководителям «Коннекшн». Но я вымотана, и я могла бы уснуть в маминых объятиях, если бы она обнимала меня ещё немного.

Прошло две недели с тех пор, как я завершала презентацию. Я больше не знаю, где заканчивается сон и начинается работа. Каждая комната, в которую я вхожу, превращается в торнадо из бумаг и устных мозговых штурмов, подстёгнутых моими судорожно печатающими пальцами. Роб говорит, что я выгляжу как играющий на органе Призрак Оперы, с тем как я вдалбливаю по клавиатуре. Может, я и есть призрак, преследующий себя по ночам.

У меня есть все исследования, сценарии и тексты песен. Мы с Гриффином так и не записали песни полностью, но это нормально. Он сделал более чем достаточно, и я не буду просить его о большем.

Наши сообщения проходят мимо друг друга, как корабли в ночи. Он сейчас записывает свой альбом, и студийные дни такие же долгие, как мои дни подготовки. Честно, мысль о нашей сложной ситуации слишком легко сводит мне живот, и иногда мне кажется, что меня вырвет или я упаду в обморок. Может, и то, и другое.

— Ты позвонишь? — спрашивает мама, удерживая меня за плечи.

— Я не уезжаю навсегда, — говорю я. — Я вернусь.

— Не если ты получишь шоу.

Я смеюсь.

— Я всё равно вернусь. Мне нужно забрать остальные вещи.

— Будь осторожна.

— Я скажу пилоту, что мама так сказала.

Бабуля стоит в углу гостиной в своём толстом вязаном свитере, рядом с дядей Грегом, который роется в карманах своих карго в поисках ключей.

— Насколько там тепло в Калифорнии? — спрашивает бабуля, поправляя свитер.

— Теплее, чем здесь.

— Тогда упакуй и меня заодно.

— Ты поместишься, только если снимешь свитер, — говорю я.

— Я оставлю его. Может, в следующий раз.

Я представляю бабулю, свернувшуюся в моём чемодане, ухмыляющуюся мне, когда я расстегну его в Лос-Анджелесе. Часть меня желает, чтобы это было возможно.

Дело не в том, что я боюсь Калифорнии, но в этот раз поездка чувствовалась иначе. Я хочу свою семью. Я хочу, чтобы на фоне играли видеоигры моего брата, и чтобы я ела клубничные торты Грега. Я буду скучать по скрипу паркета и утреннему холоду. Раньше я ненавидела зиму. Но с Гриффином и Авой… было не так уж плохо. Были блинчики и кофе, и разговоры у камина под одеялами. Был запах снега в бороде Гриффина и звук пузырящегося смеха Авы.

Но эти месяцы были аномалией, и мне нужно это помнить. Даже если бы я осталась, это не чувствовалось бы тем же без Гриффина и Авы. Это не будет даже похоже, когда мы втроём вернёмся в Лос-Анджелес. Если наши задержавшиеся сообщения о чём-то говорят, у него работа, с которой нельзя договориться, и у меня тоже.

Вопрос, который слишком часто застревает в моём мозгу в последнее время, снова поднимает свою уродливую голову: «Как мы вообще могли бы заставить это работать?»

Грег хватает толстовку с дивана и просовывает голову через верх. Он появляется с растрёпанными волосами, которые он немедленно прячет под шапкой.

— Ладно, — говорит он, — если мы не уедем сейчас, попадём в пробку у аэропорта.

Мама и папа стоят в стороне с натянутыми улыбками. Обычно они везут меня, но им нужно работать. Почему это чувствуется как очередное поспешное прощание? Даже когда я обнимала Роба перед тем, как он сел в школьный автобус сегодня утром (и держала его, пока он не начал вырываться со смехом), времени казалось слишком мало.

— Передай Гриффину привет, — говорит мама.

Одно это имя посылает стрелу в мою грудь.

— Я скажу ему, что ты послала блинчики в духе, — говорю я.

— И отдай это Аве, хорошо?

Мама протягивает маленькую игрушечную машинку — ту самую красную с откидным верхом, с которой Ава играла каждый день. Я улыбаюсь про себя. Гриффин всегда говорил, что у его дочери дорогой вкус. Я катаю её по ладони, сдерживая сдавленный вздох.

Ава всё ещё чувствуется здесь и в то же время так далеко. Она в игрушках, спрятанных в щелях кухни, или в детском стульчике, который мама ещё не убрала обратно на чердак. Мы всё ещё часто видим её лицо — но не так, как нам хотелось бы. Ава есть на каждом размытом любительском фото на каждом сайте соцсетей, выглядящая скорее как неуловимый снежный человек, чем ребёнок. Мы просматриваем их за ужином всей семьёй, с разной степенью отвращения.

Ава заслуживает лучшего, чем это.

Мама поклялась найти виновного и запретить ему вход в кафе. Бабуля знает достаточно сплетен, чтобы быть смертоносной, и она грозится распространить их личные тайны, как лесной пожар. Затем Грег сказал что-то о специальных навыках, и мы все засмеялись, но часть меня думает, что он не шутит.

Любопытные машины за нашей подъездной дорожкой уехали неделю назад, когда поняли, что Гриффин вернулся в Лос-Анджелес, и мы не можем дать им новой информации или фотографий. С тех пор слишком тихо, тишина настолько громкая, что я клянусь, слышу в своих снах задерживающийся детский смех.

— Финч встретит тебя в аэропорту? — спрашивает бабуля.

— Если он успеет, — шучу я. — Он ездит медленно. Но я думаю, он выехал вчера утром, так что должен как раз успеть.

Бабуля улыбается.

— Хороший человек. Будь с ним добра.

— Я? Это о нём тебе стоит беспокоиться.