Бабуля выходит из своей комнаты следом за бегущей Авой, которая запрыгивает в объятия Гриффина.

Гриффин склоняет голову набок в вопросе, прищуриваясь, будто пытается прочитать мои мысли.

— Би?

Ужин и кино? Я так близка к презентации… кажется, времени совсем не осталось. Не на такие вещи. С Гриффином никогда не бывает достаточно времени.

— Гриффин, я… я не могу. — Я ненавижу эти слова, даже когда они слетают с моих губ. — Мне нужно работать. Я хочу, но… — Я хочу времени с Гриффином. Я хочу всего.

— Тогда мы будем работать, — говорит он. — Ты и я.

— Что? Но мы всегда так делаем, — говорю я со смехом.

— И мне всегда это нравится.

Бабуля, теперь смотрящая между нами со слишком восторженной улыбкой, говорит:

— Может, это неплохо — иметь друга в День святого Валентина, Бевви.

Гриффин приподнимает одну озорную бровь.

«Друг» — не то слово, которое я бы использовала сейчас.

Я не уверена, что Гриффин тоже.

Глава 29

Под любым небом

Гриффин

Сегодня День святого Валентина, и каждый ресторан, мимо которого мы проезжали, был полон людей, одетых с иголочки. Но мы с Беверли в надвинутых бейсболках бродим по магазину для рукоделия. Я бы не хотел, чтобы было иначе.

Я впервые покидаю вершину горы Элк-Гроув, чтобы исследовать другие части Северной Каролины, и, несмотря на риск, мне трудно беспокоиться о возможных папарацци, когда Беверли устраивает мне частную экскурсию по ряду с товарами для рукоделия.

— Ава была бы здесь в восторге, — говорит она. — Я имею в виду, посмотри на это! — Она поднимает крошечную неокрашенную птицу, не похожую на ту, что есть у Авы дома, сделанную Томом: Том-птица, конечно же.

Я провожу ладонью по бороде.

— Она, наверное, уже сейчас в восторге и без всего… этого. — Я показываю на различные оттенки пряжи, акрила и бисера.

Беверли смеётся.

— О, она точно по горло в блинчиках прямо сейчас. — Она переходит в следующий ряд, её хвост подпрыгивает из-под её бейсболки. Я, отчаявшийся мужчина, следую за ней.

Я не любитель Дня святого Валентина, но я любитель Беверли. Мне было всё равно, что мы делаем, пока я был с ней. Но я скучаю по своей другой девочке. Ава осталась у Ларков, наверное, смотрит фильмы с бабулей и ест слишком много конфетных сердечек и шоколадных конфет. Она, вероятно, даже не замечает, что меня нет. Эта мысль причиняет боль в животе, но вздох Беверли возвращает меня.

— Посмотри на всё это! — говорит она в изумлении.

Я сворачиваю в ряд с бесконечными рядами ткани. Её руки в воздухе, когда она драматично говорит:

— Гриффин. Я не думаю, что ты понимаешь: здесь перед нами весь мир.

Мои губы расплываются в улыбке.

— И какую устричную куклу мы будем делать? — спрашиваю я.

Она проводит пальцами по чёрной ткани.

— Я думаю о том, чтобы предложить новую птицу.

— Новую птицу? Но пять основных птиц отлично работают.

— Работают, но у меня есть кое-что другое в голове. Я хочу чего-то свежего.

Её мозг всегда работает. Я люблю видеть это в реальном времени, с её губами, поджатыми в сторону, и руками на бёдрах. Она всегда решительна. Это то, что мне в ней нравится больше всего. Но это также усложняет нашу ситуацию.

Беверли не находит того, что ей нужно, в этом ряду, поэтому она продолжает идти. Прежде чем повернуть за угол, она протягивает руку и сжимает мои пальцы. Нежное прикосновение обжигает мою руку.

Она так тонка в своих прикосновениях, будто каждый раз проверяет воду. Хотел бы я, чтобы у нас было больше времени, чтобы проверить их все.

Мы менее чем за несколько недель до её презентации, и я уеду примерно в то же время. Мне нужно записать альбом. Международный трёхмесячный тур. Но я был бы счастлив провести все три месяца в этом магазине для рукоделия вместо этого.

— Как обычно выглядит твой график? — спрашиваю я.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда ты вернёшься в Лос-Анджелес работать над шоу. — Она так явно носит свои эмоции на лице. Я знаю, что она рассматривает альтернативу — отсутствие шоу, — поэтому я добавляю: — Когда ты получишь шоу.

Она щурится на меня — простой взгляд «я знаю, что ты делаешь», — но продолжает.

— Ну, когда мы снимали… это были довольно долгие дни. И если ты не снимаешь, ты пишешь, а если не пишешь, ищешь подработку… — Её голос затихает, и она отмахивается. — А ты?

— Запись. Гастроли. Интервью. — Ненамного лучше.

— Ого, ты их обожаешь! — дразнит она.

Я фыркаю, но это не рассеивает тот клубок нервов в груди.

Наши жизни слишком сложны.

Мы — невозможность.

Мы входим в ряд с наклейками. Беверли ахает, почти подпрыгивая, чтобы схватить маленький лист с кошками, очень похожими на Стейка.

— Аве бы это понравилось, — говорит она.

Я улыбаюсь.

Боже, что я буду делать, когда мы не сможем быть вместе? Что будет с Авой? Она уже потеряла Робин. Не будет ли это как потерять кого-то ещё?

— Понравилось бы, — говорю я. — Её любимый цвет — фиолетовый. У них есть другой в фиолетовом?

Беверли подпрыгивает, чтобы взять ещё один, со сверкающими фиолетовыми кошками, и добавляет его к первому листу.

— У неё может быть два.

— Ей понравится, — говорю я.

Беверли склоняет голову набок.

— Ты хороший отец, знаешь.

Я пожимаю плечами.

— Я нормальный.

— Нет, ты замечательный. — Она делает шаг ближе, протягивая руку, чтобы потянуть за кончик моих волос. Я напрягаюсь. Она становится смелее. Я хочу большего. — Действительно замечательный отец, Гриффин. Ты знаешь о ней маленькие вещи, которые некоторые родители упускают. Аве повезло, что у неё есть ты.

Интересно, права ли она. Гордилась бы Робин?

Беверли тянет меня за волосы и кивает, будто может читать мои мысли.

Чёрт, она мне нравится.

Мне нравится её фиолетовое пушистое пальто и её маленькие ботинки, которые подпрыгивают у кассы, когда она наклоняется, чтобы взять наш пластиковый пакет с покупками. Мне нравится её смех, когда она бежит обратно к внедорожнику, чтобы не оставаться на холоде слишком долго. Мне нравится, что она тянется через центральную консоль, чтобы открыть мою дверь, прежде чем я доберусь до неё.

Мы поднимаемся обратно в гору, извиваясь мимо трёх кирпичных зданий, составляющих Элк-Гроув, мимо кафе, полного семей и пар. У окна я готов поклясться, что вижу Грега, сидящего напротив Дейзи. Я смотрю на Беверли. Она обменивается взглядом, который говорит, что она тоже это видела.

Мне нравятся эти маленькие моменты. Эти тайные взгляды, которые значат больше, чем можно выразить словами.

Когда мы возвращаемся в дом, бабуля идёт по двору с Авой на руках.

— С ней всё в порядке? — спрашиваю я.

Бабуля отмахивается от меня.

— Она просто утомилась.

— Слишком много блинчиков, — говорит Беверли. Это не вопрос.

Бабуля усмехается.

— Я отношу её в кровать. — Никакого отрицания блинчиков в пределах видимости.

Я иду к квартире.

— Я пойду с тобой.

Бабуля качает головой.

— Нет-нет-нет. С ней всё будет хорошо. Вы двое наслаждайтесь своим рабочим вечером.

Я смотрю, как моя маленькая девочка дремлет на плече бабули. Я убираю чёлку Авы со лба и провожу большим пальцем по её щекам. Она слегка поворачивается, чтобы оттолкнуть меня, затем снова погружается в сон. Я усмехаюсь. Бабуля права. Она отключилась.

— Я вернусь через час, — говорю я.

— Я буду смотреть телевизор, — говорит бабуля. — Не торопись.

Я смотрю, как она уходит с Авой, пока дверь гаражной квартиры не закрывается за ними.

Рука Беверли скользит в мою ладонь. Я не могу сдержать улыбку при виде её сияющей улыбки.

— Пойдём, — шепчет она, как ещё один невысказанный секрет.

Мы входим в дом, и обогреватель гудит громче обычного.

— Есть кто? — зовёт Беверли, но ответа нет. К тому времени, как мы достигаем верхнего этажа, мы понимаем, что никого нет дома. Единственный признак жизни — маленький мерцающий свет над кухонной раковиной.