— Что ты имел в виду? — спрашиваю я.

Он издаёт тоскливый вздох. Он стекает на меня, покрывая плечи и придавливая их вниз. Мой живот сжимается, когда его взгляд останавливается на моих губах.

— Ты знаешь, что я имел в виду, Би.

Мои губы приоткрываются в неверии от всей этой честности. Но Гриффин всегда был честен со мной, до грубости. Это просто он.

Моя спина выгибается, когда сердце колотится в груди, будто тянется к нему. Он издаёт низкий гул, глубоко в горле.

Я знаю, что мне нравится.

И Гриффин, возможно, я нравлюсь.

— Гриффин?

Шум кафе снова врывается. На мгновение казалось, что мы с Гриффином были в своём мире, но теперь музыкальный автомат гремит в ушах. Громкий смех нарушает тишину. Звон вилок о тарелки. Стук кофейных кружек о столы.

Гриффин отстраняется, откидывая волосы ладонью. Она дрожит?

Позади него стоит дядя Грег.

Я вытираю влажные ладони о юбку.

— Привет.

— Извини, — Грег выдыхает смех. — Ава… — Он бросает взгляд через плечо.

Ава забирается на стол.

Гриффин опускает подбородок с низким рычанием и мчится туда без лишних слов. Всё, что остаётся, — это его жар. И любопытная усмешка Грега. Он соединяет указательный и большой пальцы и проводит по губам, будто застёгивая молнию.

— О, иди покорми кур Дейзи или что-то в этом роде, — говорю я, проходя мимо него с горящими щеками и лихорадочными мыслями.

Глава 27

Только скажи слово

Гриффин

Работать вместе профессионально становится невыносимо. Я слишком много смотрю на Беверли. Ноты слетают с моих пальцев, но каждый аккорд — это B. Си минор. Си-диез.

B, B, B.

Раздаётся стук в дверь гаражной квартиры.

Я опускаю гитару на колено.

— Серьёзно? Ещё один?

Беверли смеётся, откладывая ноутбук. Она встаёт с дивана, прежде чем я успеваю открыть дверь.

Она машет рукой.

— Сиди. Ты открывал последние четыре раза.

Я медленно подчиняюсь, глядя, как она идёт к двери. Моя рука напрягается на грифе гитары. На ней сегодня те вельветовые брюки. Жёлтые с высокой талией, которые облегают её бёдра.

Но дело не только в брюках; дело в том, как Беверли сияет, распахивая дверь. В том, как она смеётся, когда её встречает порыв ледяного ветра, будто она не может поверить, что снег всё ещё идёт. В том, как она радостно говорит: «Привет!» Дейзи, укутанной в куртку Carhartt, которая протягивает оранжевую форму для запекания в заснеженных перчатках.

— Привет, Гриффин, — говорит она, глядя на меня через плечо Беверли. — Это для Авы. Клубничный крамбл. Грег сказал, что она любит клубнику.

— Любит, — говорю я, отрывая взгляд от Беверли на одну единственную грёбаную секунду в моей жалкой жизни. — Спасибо.

Дейзи утвердительно кивает, ничего не говорит, затем разворачивается и идёт обратно к своему пыхтящему, выцветшему пикапу на подъездной дорожке.

Она странная птица.

Беверли закрывает дверь и ставит крамбл на раскладной карточный столик, прямо рядом с четырьмя другими сегодняшними подношениями: домашний яблочный пирог, жестяная банка с печеньем, большой термос с супом из тыквы и лазанья. На алюминиевой фольге, покрывающей блюдо Дейзи, приклеен стикер с запиской. Её красивый витиеватый почерк похож на все остальные: «Рады, что тебе лучше».

— Пять, — объявляет Беверли. — Пять человек принесли еду для Авы.

У жителей Элк-Гроув есть это в них. Я стараюсь не думать о той огромной доброте. Если я задумаюсь о том, как сильно мне нравится этот город… ну…

— Я их не просил, — говорю я, и это звучит слишком ворчливо даже для меня.

— Ты и не должен был, — говорит она с улыбкой, откидываясь назад, чтобы выглянуть в окно. — Должно быть, это последнее. Уже поздно, и снова надвигается сильный снегопад.

На улице темно. Я ходил в кафе за ужином, и когда я вернулся с яйцами и беконом от родителей Беверли, которые настояли, чтобы я взял больше, чем нужно, на мой внедорожник уже падали снежинки. Теперь, выглядывая сквозь шторы, я вижу, как густой пушистый снег падает перед нашим пожелтевшим светом на крыльце. Подъездная дорожка покрыта им, только следы шин грузовика Дейзи вдавливаются в идеальный белый слой.

Ава сидит на диване со своей деревянной птицей Томом, моргая одним глазом за раз, как уставшая кукла. Беверли падает на сиденье рядом с ней, и Ава немедленно плюхается к ней на колени.

Я перебираю последний аккорд, пока Беверли проводит ладонью по лёгкой чёлке Авы. Я смотрю на часы. Почти восемь. Неудивительно, что Ава сонная.

Я встаю, откладываю гитару и хлопаю по коленям.

— Готова ко сну? — спрашиваю я её.

Ава качает головой — нет. Я улыбаюсь, наклоняясь и подхватывая её с дивана. Она хихикает, но смех почти не слышен сквозь усталость. Она прячет голову в изгибе моей шеи. Я целую её в лоб.

— Я вернусь, Би.

— Я съем весь крамбл.

Я усмехаюсь.

— Оставишь мне немного?

— Посмотрим.

Я несу Аву в спальню и медленно опускаю её в кровать. Её глаза борются, чтобы остаться открытыми.

— Папа?

— Мм?

— Би останется?

Моё сердце застревает в горле. Я напряжённо киваю.

— Она вернётся утром.

— Би останется, — повторяет она.

— Ей нужно спать в своей кровати.

Беверли спит в моей кровати?

Я даже не знаю, с чего начать.

Ава прижимается ближе к Тому — я не могу представить, что деревянная птица удобна, но я не спорю — и я начинаю петь. Это тихое пение, пока я убираю чёлку с её лица. К тому времени, как я перехожу на гудение, она уже тихо похрапывает с открытым ртом. Мне почти хочется продолжать петь, чтобы остаться в этой комнате. Покинуть её — значит вернуться туда, к Беверли.

Наедине.

Наедине с нашими задерживающимися взглядами.

К женщине, которая, как я знаю, влечется ко мне, но не говорит об этом. К которой я в свою очередь безумно влекусь.

Я узнаю эту тоску в глубоких вдохах Беверли и в том, как её губы приоткрываются при виде меня. Она всегда громко демонстрировала свои эмоции. Но то, что она лишается дара речи, не означает, что я ей нравлюсь. Она может испытывать ко мне влечение, но не хотеть меня. Не так, как я хочу её. Она шьёт кукол, а я посвящаю ей песни. Она смеётся, а я ищу предлоги, чтобы держать её за руку. Она смотрит; я тоскую.

Я наконец встаю и иду обратно в главную комнату. Я нахожу Беверли сидящей на банкетке пианино. Мои тесные блокноты почти падают с нотного пюпитра. Клочки бумаги и стикеры торчат из их боков. Мой почерк едва разборчив. Но Беверли напевает, читая открытый блокнот.

Она милая, когда одна. Она бормочет мысли вслух, иногда голосами, очень похожими на голос Берни или какого-то другого знакомого персонажа, которого я не могу определить. Она будто живёт в своём воображении. Хотел бы я забраться туда вместе с ней.

Я прислоняюсь к стене, скрестив руки, и наблюдаю. И с каждым перевёрнутым листом моя грудь сжимается.

Я знаю, что в этом блокноте. Да, там есть песни для «Птиц на районе» о том, как говорить «пожалуйста» и «спасибо», но есть и другие песни. «Пожалуйста, люби меня». «Спасибо, что заставил меня смеяться». Наброски о горном ветре, сиропе и грейпфруте. О запахе её волос. Её губ. Её улыбки.

Она наклоняется ближе, анализируя мои слова.

Я сглатываю, когда моя челюсть дёргается от тревоги.

— Видишь что-то интересное? — спрашиваю я.

Беверли вздрагивает и кладёт пальцы на спинку маленькой подушки из кожзама.

— О. Да. Твои оригинальные песни, — говорит она. — Они красивые. — Её щёки краснеют. — Ты пишешь много красивых слов об Аве.

Я делаю неровный вдох и прикусываю щёку языком.

В какую игру мы играем?

Мы ходим вокруг неизбежного.

Я выдыхаю.

— Эти не… — Я крепче скрещиваю руки на груди, делаю последний вдох и цокаю языком. — Да. Э-э, Беверли?