— Это было бы идеально, на самом деле.

Она снова изучает моё лицо, будто ищет ложь. Через несколько мгновений она скрещивает руки на груди.

— Ладно.

Опять это «ладно».

Ладно, я тебе верю.

Ладно, я тебе доверяю.

— Ну, — говорит она. — Сейчас ещё январь, так что будет холодно.

Я пожимаю плечами.

— Не проблема.

Она снова качает головой.

— Ты правда серьёзно, да?

— Если ты серьёзна.

— Нет, нет, нет, — говорит она с поднятыми руками, смеясь. — Это на тебе. Ты правда готов собрать всю свою жизнь и переехать домой со мной?

Мы могли бы. Моя жизнь — это я и Ава, и ничего больше.

И тут до меня доходит: Беверли придётся узнать об Аве.

Я не знаю, почему не подумал об этом раньше, но почему-то часть меня считает, что… я могу доверять Беверли. Я могу доверять этой женщине, которая просто пытается возродить детское шоу.

Я доверяю ей, потому что она доверяет мне.

— Да, — отвечаю я. — Я бы переехал с тобой.

Она выпаливает:

— Ну, ты не можешь жить со мной.

Фраза вылетает так быстро, что моя грудь сжимается.

— Обещаю, у меня не было планов жить с тобой, — говорю я.

Её лицо заливается розовым.

— Нет, я имею в виду, я живу с родителями. Ты буквально не можешь въехать ко мне. Я не думала, что ты… что мы…

— Я тоже.

— Мы только что встретились, — говорит она. — Ты меня даже не знаешь.

— Но я серьёзно настроен.

— Ты вообще когда-нибудь не серьёзен?

Я выдыхаю воздух через нос.

— Иногда.

Она кривит губы в сторону.

— Ладно, — наконец говорит она. — Ладно. — Она вздыхает и поднимает руки. — Ладно. Я имею в виду, я не могу тебя остановить.

И хотя её слова пренебрежительные, та маленькая улыбка возвращается. Затем в комнате просто… наступает тишина. Происходит невысказанный сдвиг, будто мы что-то провернули — прогуляли школу или угнали родительскую машину. Я отвечаю на её улыбку, любуясь тем, как её длинные изящные пальцы гладят перья Берни Бёрда.

— Берни, кстати, играет в любимчики, — говорит она.

— Правда?

— Он может быть злым, пока не узнает тебя.

— Разве ты не управляешь тем, что он говорит?

— Абсолютно нет, — говорит она. — У него свой ум.

Беверли, возможно, один из самых интересных людей, которых я когда-либо встречал.

— Итак, — говорит она. — Как долго нам прятаться от папарацци?

Я почти забыл об этом. Тот парень в ресторане кажется теперь таким незначительным.

Я уезжаю из города. Я еду куда-то новое — куда-то уединённое — где смогу писать, исследовать и быть со своей дочерью.

Мурашки бегут по предплечьям. Я сжимаю кулаки крепче.

Беверли нужно узнать об Аве раньше, чем позже. По-хорошему, мне сначала следует взять с неё подписку о неразглашении, но Беверли не кажется тем типом, кому нужна такая бумажка. Джимми убьёт меня за игнорирование документов, но Джимми всё равно не будет рядом следующие несколько недель — или месяцев, кто знает, — чтобы меня отчитывать.

— Ты должна кое-что знать, — говорю я.

— О папарацци?

— Нет, обо мне.

— Хорошо… — говорит она, и её тон становится скептическим.

— Когда я поеду, я буду не один.

Её губы опускаются в хмурую гримасу.

— Ты с кем-то встречаешься, — констатирует она так безапелляционно, что одна только эта мысль заставляет моё сердце упасть.

— У меня есть дочь.

Её голова дёргается назад, будто фраза врезалась в неё.

— О, — всё, что я слышу. Эти светлые ресницы хлопают; затем она щурится. — Погоди, ты отец?

— Никто не знает. — Я спрыгиваю со стойки и делаю осторожный шаг вперёд. — Никто, Беверли. — Я не пропускаю лёгкую дрожь в её плечах, когда я произношу её имя, приближаясь почти нависая над ней. Может, я её пугаю, поэтому я останавливаюсь на полпути. — Моя дочь для меня весь мир. И ты никому не можешь сказать, понимаешь?

— Я бы никогда, — просто говорит она.

— Я знаю. — Я не знаю, но у меня есть предчувствие.

Мы с Авой ещё ни разу не встречали кого-то новенького вместе с тех пор, как она приехала в Лос-Анджелес год назад. Ава всегда с няней. Никогда — Ава и Гриффин Харви. Так не может быть никогда. Так что это — это признание — закаляет мои нервы и превращает каждую проходящую секунду в раскалённый софит над моей головой.

Я принял неверное решение?

Робин была бы расстроена?

Беверли снова сосредотачивается на мне. Её зелёные глаза всегда ищут. Мне не нравится, как она похожа на хирурга со скальпелем, разрезающего меня, чтобы добраться до моей сути.

Она встаёт, и её рука тянется к моей.

— Обещаю, я сохраню это в тайне. Давай пожмём на этом руки.

Её глаза тверды, и это, возможно, самый серьёзный её вид за всё время.

Я протягиваю руку, чтобы сжать её ладонь в своей. Кончики её пальцев более шершавые, чем я ожидал, когда она энергично пожимает мою руку.

— Обещаю, — повторяет она.

Не думая, я киваю и говорю именно то, что она уже говорила мне:

— Ладно.

Ладно, я тебе верю.

Я тебе доверяю.

— И спасибо, — добавляю я, и, возможно, я держу её руку слишком долго — или, может, она, — потому что внезапно мы оба опускаем руки одновременно.

Она наконец улыбается, и я отвечаю на улыбку.

— Итак, — говорю я. — Расскажи, куда я еду в отпуск.

— Элк-Гроув, Северная Каролина. Столица блинов мира.

— Правда?

— Нет.

— Отлично.

Глава 7

Столица блинов мира

Беверли

Ветер хлещет по лицу, пока я жду снаружи аэропорта Эшвилл с чашкой свежего кофе в руке и январским морозом на носу. Это резкий контраст — от тёплой калифорнийской зимы к ледяным укусам ветра в северокаролинском Новом году. То, что было погодой для лёгкой куртки, теперь — погода для толстого искусственного меха, свисающего до колен.

Краткий, пронзительный гудок привлекает моё внимание к минивэну в конце полосы для встреч у аэропорта. Сквозь запотевшее ветровое стекло мне ухмыляется бородатое лицо отца. Я отвечаю на улыбку, чувствуя себя снова ребёнком, когда поспешно направляюсь к нему, брелоки на рюкзаке звенят о молнию, а два огромных чемодана в замёрзших ладонях подпрыгивают на тротуаре.

Он открывает дверь со стороны водителя, обходит машину спереди и притягивает меня в крепкие объятия.

— Привет, сладкая. — В его словах слышен тот знакомый протяжный говор, приглушённый в моих волосах. Он сжимает мои плечи. — Дай-ка на тебя посмотрю. Ах. Красавица, как всегда. — Он вздыхает с притворным разочарованием. — Но всё ещё не загорелая. И что это калифорнийское солнце тебе дало?

Я тоже разглядываю его. Все волосы на голове папы официально перекочевали на подбородок и щёки, но я знала это по нашему последнему видеозвонку. То, чего не могла показать камера телефона с низким разрешением, — это крошечные морщинки у его глаз, обретшие новых соседей, или то, как его некогда каштановая борода стала более седой, чем раньше.

С тех пор как я переехала в Калифорнию пять лет назад, я возвращалась в Северную Каролину только на праздники или редкие выходные между съёмками и выступлениями. У меня не было возможности приехать на Рождество в прошлом месяце — «Флок Воркшоп» был на последней стадии закрытия. Я выдавливаю улыбку. Мне не нравится, что теперь я вижу, как уходит время.

Машина позади нас сигналит. Боковая дверь минивэна отъезжает, и из неё выглядывает рыжая копна крашеных волос моей бабули.

— Поехали уже, Гленн! А то я начну драться. — Её озорная улыбка сияет мне. — Давай, Бевви.

Бевви.

Единственные люди, которые когда-либо так меня называли, — это Финч, дедушка и бабуля. Финч был бы рад узнать, что вдова его лучшего друга всё ещё хранит традиции.

— В машину, вы двое! — кричит она. Нетерпеливая машина снова сигналит. Бабуля машет им в объезд с возгласом: — Ну, давай, проезжай!