— Вау, ты такой серьёзный, Гриффин.

— Я не всегда серьёзный.

— Ты даже в этом разговоре серьёзен.

— Ну, это очень серьёзный разговор.

— Но ты серьёзен во всём, — говорит она. — В этом суть.

Я прикусываю щёку языком и пожимаю плечами.

— Не во всём.

— Назови одну вещь.

— Ну, я живу в гостевом доме со своей тайной дочерью, чтобы писать музыку для кукловода детского шоу, при этом преступно отставая от дедлайна по альбому. — Её губы сжимаются, сдерживая смех. — Я никогда в жизни не был таким несерьёзным.

Она улыбается.

— Справедливо.

— Итак, — продолжаю я. — Расскажи мне что-то. Твоё тайное приключение, которого никто не знает.

— Ты засмеёшься.

— Я никогда не смеюсь.

Это только заставляет её сдерживать смех.

— Серьёзно. Не надо, — говорит она.

— Я бы никогда.

Она вздыхает.

— Купание голышом. Я всегда хотела искупаться голышом.

Мои глаза расширяются, и я медленно киваю. Мой мозг внезапно обрабатывает всё, что это влечёт: обнажённые плечи Беверли, гладкая кожа на её руках, то, как её ключицы блестят от капель воды…

— Ты смеёшься надо мной, — говорит она, понурившись.

— Нет. Но… — Я отгоняю грубые мысли из головы. — Это почти как обряд посвящения для подростка. Почему ты этого не делала?

— Я была слишком занята. Или, может, недостаточно крута, чтобы меня пригласили, — добавляет она с самоуничижительным смехом.

— Пригласили? Это было распространённым явлением?

— О, всё время. Рядом есть озеро, довольно красивое летом.

— Почему тебя не приглашали? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

— Как я и сказала, всегда работала. К тому же… это казалось рискованным.

— Говорит девушка, которую поймали в театре.

— Это другое, — говорит она.

— Не вижу разницы.

Она приподнимает подбородок, напевая:

— Ну, тогда мы с тобой очень разные люди.

— Может быть. Но мне нравится твой тип людей.

— Тип людей, который даже не может рискнуть искупаться? — спрашивает она.

— Что в этом такого рискованного? Серьёзно?

— Ну, если бы нас поймали…

— Нас? — дразню я.

Её лицо становится самым глубоким оттенком красного.

— Н-не тебя и меня, — поправляется она. — Просто… большее… всеобщее мы.

— Ага. Беверли, ты рассматриваешь возможность, что мы пойдём купаться голышом?

— Ты такой…

— Зад?

Она смеётся и тянется, чтобы толкнуть меня в плечо. Я тоже усмехаюсь, хватая руку Беверли на середине взмаха и удерживая её на расстоянии. Но затем наш смех затихает до тишины, пока мы сидим рядом, её рука зажата в моей ладони.

Думаю, мы осознаём одновременно, насколько близки друг к другу.

Наши глаза скользят друг по другу. Её раскрасневшиеся щёки, розовые пятнышками разбросанные по гладкой коже. Та маленькая веснушка рядом с глазом, чуть темнее остальных. Это тонкие детали её лица, которых я раньше не имел удовольствия видеть, а теперь впитываю их интимно.

Я впервые замечаю, как её зелёные глаза переливаются цветом. Характер прослеживается в каждом круге — кольца дерева, годы жизни, вложенные в каждый оттенок и тон сосны и мха, как лес снаружи.

Мы одновременно опускаем руки, её кожа скользит под моей ладонью, оставляя ощущение шёлка. Я провожу большим пальцем до её запястья и нащупываю пульс. Он абсолютно бешено бьётся. Инстинктивно мои пальцы начинают отбивать сбивчивый ритм. Я иду в такт с её сердцем. Это стремительная, ритмичная потребность.

Я сглатываю, глядя на её приоткрытые губы. Они блестят чем-то глянцевым. Пахнет ягодами. Я издаю низкий непроизвольный гул, и мой маленький звук заставляет нас обоих поднять брови. Он говорит всё, что я не осознаю, что думаю.

Я хочу поцеловать Беверли Ларк.

Глубоко.

Отчаянно.

Безнадёжно.

Я хочу прижать ладонь к её затылку и забрать её себе — почувствовать её гладкие волосы в руке и жар её дыхания на своих губах. Я хочу впитать её смех и проглотить эти улыбки. Я хочу, чтобы её свет пронизал меня, как взрывной солнечный луч, прорывающийся сквозь мои тусклые облака и уносящий меня к небу.

Мне нравится Беверли Ларк. Мне нравятся её чудачества и её мода семидесятых. Мне нравятся её дурацкие голоса. Её доброта. Её улыбка. Её смех.

Она не похожа ни на кого, кого я встречал.

И я хочу поцеловать её.

Когда я выдыхаю, осторожно наклоняя голову, раздаётся удар по клавишам пианино.

Громкий. Фальшивый. Резкий.

Беверли подпрыгивает. Я подпрыгиваю. Моя рука отпускает её запястье. Она складывает руки на коленях. Затем мы замечаем Аву с ладонями на пианино, смех рождается у неё в горле.

— Играй! — командует она.

Я провожу ладонью по бороде.

— Что я говорил о пианино, Ава?

Она смеётся ещё больше, и я вздыхаю, наклоняясь, чтобы пощекотать её бок. Она убегает, но момент между мной и Беверли нарушен.

Я снова смотрю на неё. Она смотрит вниз на свои скручивающиеся ладони, играя с лаком на ногтях.

Моё сердце падает.

Беверли ясно дала понять, что наши отношения исключительно профессиональные — способ запустить «Птиц на районе». Даже наши фальшивые отношения — удобное оправдание, чтобы избежать вопросов о её бывшем. Чёрт, я тот, кто организовал ужин в Лос-Анджелесе. Я тот, кто солгал о наших отношениях Бо. И теперь я мысленно превращаю наше обоюдное соглашение во что-то большее.

Беверли не заинтересована во мне, и она не обязана быть. Мне нравится, что она ориентирована на цель. Мне нравится, что моя слава не имеет значения.

Она идеально профессиональная коллега.

Коллега. Вот и всё.

Но она также тот тип коллеги, которым я хочу хвастаться. Я хочу выставить её напоказ, как золотую медаль, потому что ощущается как хвастовство — сказать, что Беверли Ларк не против проводить со мной время.

— Эй. — Я прочищаю горло, но это не избавляет меня от желания, потребности, эгоизма. — Ты решила, хочешь ли пойти на «Грэмми»? — Мой палец рассеянно нажимает клавишу пианино. — Если не можешь, ничего страшного.

— О. Ну… мы же фальшиво встречаемся, — говорит она, превращая это в шутку. — Я должна, разве нет?

Я медленно качаю головой.

— Ты не обязана делать ничего, чего не хочешь, Беверли.

Мы снова встречаемся взглядами, и на этот раз её выражение сменяется пониманием. Это то же обеспокоенное выражение, с которым она играла весь день.

Что там происходит?

— Я пойду, — говорит она, внезапно смеясь, но это звучит натянуто. — Очевидно, я бы с радостью пошла с тобой, Гриффин.

Господи, ничего не очевидно в том, что я чувствую сейчас. Её бедро касается моего, и я не могу перестать думать о её губах, а она выдыхает, и это мягко и нежно и так по-беверлиевски.

Ничто в наших отношениях больше не очевидно для меня.

Глава 18

Остаться в живых

Беверли

Я смотрю в иллюминаторы частного самолёта, летящего из Северной Каролины в Калифорнию.

Вы не ослышались.

Частный. Самолёт.

Я никогда не поднималась по трапу в самолёт с одним салоном. Я никогда не сидела напротив кого-то, только втискивалась плечом к плечу, как сардина в экономклассе. И я никогда не видела мир глазами Авы, которая ёрзает в кресле, указывая на дороги внизу, исчезающие в туманных облаках.

Я не могу поверить, что собираюсь на «Грэмми». Я всегда думала, что, может, пойду с Бо, но это приглашение для плюс одного мне никогда не предлагали. Он сказал, что это произведёт большее впечатление, если он пойдёт один. Мы оба знали, что я всё равно не любительница вечеринок.

Я смотрю напротив себя на Гриффина, который зажмурился и медленно, ровно дышит.

— Ты боишься высоты, Гриффин Харви? — дразню я.

— Нет, — резко отвечает он. Но его глаза не открываются.

— Боже мой. Боишься. Разве ты не выступаешь на сценах постоянно?