Куда я вообще еду?

Внедорожник дёргается, когда мы заезжаем на скрипучий мост над журчащим ручьём. Ава всхлипывает. Я смотрю на неё в зеркало заднего вида, пока мои напряжённые руки скрипят по рулю.

— Мы почти на месте, малышка.

Наконец, вглядываясь в лобовое стекло в надежде увидеть признаки цивилизации, мы огибаем поворот к небольшой тройке кирпичных зданий, прижавшихся друг к другу, как тесные зубы, улыбающиеся смотровой площадке через дорогу. Я проезжаю мимо них к возвышенному участку земли, где на вершине примостилось жёлто-кремовое здание. Машины выстроились вдоль каменистой улицы, приткнувшись к импровизированным парковочным местам в канавах, вероятно, от многолетнего использования. Грязь вздымается за нами, когда я заезжаю на единственное оставшееся место.

Я напрягаюсь от движения в кафе.

Я думал, Беверли сказала, что в январе здесь пусто?

Ава хнычет. Мне тоже хочется.

Я глушу двигатель, глубоко вдыхаю, затем выхожу из машины. Поправляю шляпу и открываю заднюю дверь. Ава поднимает руки, позволяя мне отстегнуть автокресло. Я аккуратно убираю лямки с её плеч и беру её на руки. Она оказывается у меня на бедре, и на мгновение я думаю: «Мы справились». Но моё достижение длится две секунды, прежде чем её рот распахивается к небу в яростном боевом кличе.

Здесь всё сразу: сложный переход на другое время, высокие горы, холод. Я совсем её не виню. Но моё сердце всё равно болит.

Дверь кафе распахивается наружу. Это Беверли, идущая к моей машине в жёлтых расклешённых брюках и полосатой кофте, выглядящая так, будто сошла с лихорадочного сна из семидесятых. Её светлые волосы собраны в хвост, подпрыгивающий сзади, как у Барби на задании. Странно видеть её в этом зимнем контексте, с розовыми щеками и дрожащими от холода руками. Это ей не идёт.

Ава прижимается ближе, утыкаясь носом в мою шею и сжимая в кулаке рубашку.

— Забавно видеть тебя здесь, — говорит Беверли, пытаясь разрядить обстановку. Она смотрит на Аву. — С ней всё в порядке?

Я выдаю мрачную улыбку.

— Она привыкает.

Наблюдая за Авой, Беверли пожимает плечами, поднимая их к ушам, в жесте невинности.

— Ну, привет. — Она протягивает руку к Аве. — Я Беверли. А тебя как зовут?

Ава выглядывает из своего укрытия, затем снова прячет лицо в моей шее. Маленькие пузырики соплей появляются на моей куртке.

— Эта перемена слишком тяжела для неё, — говорю я. Я осторожно касаюсь щеки Авы плечом. — Это Ава. Ава, хочешь поздороваться с мисс Беверли?

Ава качает головой, притягивая мою куртку к щекам.

— Ничего страшного, — говорит Беверли. — Не торопись.

За спиной Беверли все в кафе, кажется, сосредоточены на маленькой пожилой женщине в кабинке. Она разговаривает с ними, делая большие жесты и строго глядя. Часть меня задаётся вопросом, не была ли она когда-нибудь помощником режиссёра на сцене. Робин была помощником режиссёра. Они жёсткие, но эффективные. Я никогда не встречал такого, за кем не пошёл бы на край света.

Мужчина в рыбацкой жилетке и рубашке с длинным рукавом косится на нас. Женщина делает то же самое, и я прижимаю Аву ближе к себе. Беверли оборачивается, и, будто она — страж между тем миром и моим, она смотрит, и их взгляды отворачиваются обратно к старой женщине, читающей проповедь.

— Извини, — говорит Беверли, морщась. — Это… э-м. — Она вдыхает и смеётся. — Не очень удачное время.

Наконец я замечаю вывеску снаружи. Моя челюсть сжимается.

— Собрание жителей? — читаю я.

— Да… поверишь, если скажу, что понятия не имела?

Моя голова говорит, что не стоит. Что это была плохая идея, и я тащу Аву за собой. Но затем я вижу Беверли с её наклонёнными бровями, залитыми тревогой и виной, и моё нутро говорит, что я должен ей верить.

Я киваю.

— Ладно.

Я тебе верю.

Она морщится.

— Ладно?

— М-м-м.

Кто-то ещё выходит из кафе. Это коренастый мужчина, почти такой же высокий, как его живот широк. Он лысый, с густой седеющей бородой. Он вытирает ладонь о белый фартук, перепачканный и заляпанный работой на кухне кафе.

Беверли скрещивает руки на груди и касается плечом меня.

— Пап, это Гриффин.

Папа Беверли протягивает ладонь.

— Привет, Гриффин. Я Гленн Ларк.

Я киваю, перекладывая вес, чтобы пожать ему руку, одновременно удерживая Аву подальше.

— А это та самая сестра, о которой мы все слышали? — спрашивает Гленн с сияющей улыбкой.

Сестра?

Я сглатываю, стреляя глазами в Беверли. Она кивает с широко раскрытыми глазами, застенчиво почёсывая затылок.

— Да, — лгу я.

Сестра. Понял.

— Ну, мисс, вам здесь понравится, — говорит Гленн, тыкая пальцем в Аву. Её лицо снова искажается. Новый мужчина её не радует, даже несмотря на то, что он излучает столько же солнечного света, сколько и его дочь. Может, Ава не из тех солнечных девочек, как и её отец. Я бы не хотел этого для неё.

— Голодна? — спрашивает Беверли Аву. Её плечи дрожат. — Хочешь блинчиков? Можем добавить шоколадные капли.

— Вот, возьми мою куртку, — говорю я, снимая её, но Беверли качает головой со смехом.

— Я в порядке. Она любит блинчики? — Мой жест так легко отвергнут, будто даже мысль о том, чтобы взять что-то у кого-то, глупа.

— Она никогда не ела блинчиков, — отвечаю я.

— Позор, — добавляет Беверли с преувеличенным вздохом. Она смотрит на Аву, как будто ожидая хихиканья. Она не получает его.

— Давайте я заведу вас внутрь, — говорит Гленн. — Заходите. Здесь холодно.

В тот момент, когда колокольчик кафе звенит над нашей головой, то, что выглядело как горячий спор, прекращается. Пожилая женщина в кабинке уже не так распалена, как было видно сквозь окно.

Беверли ведёт меня мимо зевак. Я слышу обрывочный шёпот, что-то вроде: «Это он?» Беверли игнорирует его, сосредотачиваясь на кабинке с пожилой женщиной. Я держу бейсболку опущенной, но вряд ли это имеет значение.

Вблизи пожилая женщина более хрупкая. Маленькая. Как свирепая чихуахуа с копной рыжих волос. Беверли садится в кабинку рядом с ней. Я сажаю Аву напротив и позволяю ей забраться внутрь, прежде чем забираюсь следом.

Беверли сплетает руки.

— Мне так жаль, — шепчет она.

Ава хватает бутылочку с сиропом рядом с подставкой для салфеток, чуть не опрокидывая её. Я забираю и кладу вне досягаемости.

— Я уже поговорила с ними, — говорит пожилая женщина. — Мы никому не скажем, что ты здесь.

— Гриффин? Гриффин Харви? — Я оборачиваюсь, и мужчина в рыбацкой жилетке протягивает ладонь. — Меня зовут Эдди. Добро пожаловать в Элк-Гроув.

Женщина вздыхает.

— Эдди, о чём мы только что говорили?

Ава снова тянется к сиропу. Я отодвигаю его во второй раз. Плохой ход. Её лицо начинает морщиться. Она вот-вот сорвётся. Я смахиваю слёзы с её лица после прошлой истерики и убираю волосы за ухо.

— Эй, давай-ка принесём тебе еды, а?

Гленн подходит с подносом и кофейником.

— Я слышал «еды»? Кофе номер два для Бев, — говорит он, доливая ей кружку. — И я принёс небольшую порцию для девочки. — Он ухмыляется Аве. Она начинает дышать чаще, крепко сжимая мою куртку, прижимаясь к виниловому сиденью.

На подносе — стопка блинчиков размером с доллар. Пар пахнет сахарной пудрой, поднимаясь сверху.

— Хочешь попробовать блинчики? — спрашиваю я Аву. Но это, кажется, самый ужасный вопрос в мире, потому что её гипервентиляция переходит в панику, а затем… начинаются вопли. Я прижимаю её ближе и глажу по спине. — Эй, эй, эй. Они похожи на бисквиты. Ты любишь бисквиты.

Беверли наклоняется через стол.

— Эй, Ава. Он прав. Они очень пушистые и вкусные, знаешь. Очень многим нравятся.

Ава не слушает.

Беверли садится прямее и отставляет кофе в сторону.

— Подожди, кажется, у меня есть друг, который может помочь… Секунду… — Она оглядывает стол, как механик, ищущий запчасти. Наконец она хватает набор завёрнутых приборов, вытряхивает их и набрасывает салфетку на руку.