Что бы сделала Робин?

На журнальном столике рядом со мной лежат мой кожаный бумажник и ключи от арендованной машины. Рядом с ними поблёскивает ключ от гостевого дома Ларков.

Я закрываю глаза и пытаюсь вздремнуть ещё, а когда просыпаюсь через час с хоть немного большей энергией, я собираю наши чемоданы.

Когда я закатываю чемоданы в квартиру Беверли, утренние лучи пробиваются сквозь не совсем белые шторы. Оранжевый солнечный свет заливает комнату, уже наполненную теплом.

Это напоминает мне дом моей бабушки, где я проводил ночи, пока родители были заняты тем, что делало их счастливыми и не включало меня. Она тоже не очень хотела меня видеть в доме, выталкивая меня за хлопающую экранную дверь с утра пораньше, чтобы я шёл играть, и не впуская обратно, пока солнце не садилось. В этом месте, кажется, воспоминания добрее.

Ава направляется прямиком к куче игрушек в углу — кубики, машинки, пластиковые лошадки, Барби… они собраны рядом с детской кроваткой-палеткой, застеленной розовыми простынями с принцессами. Уголок моего рта изгибается в улыбке, и весь холод, который я чувствовал снаружи, смывается теплом в груди. Ничего из этого не было здесь прошлой ночью. Я уверен, что этот угол был создан специально для Авы. Она без колебаний хватает маленькую красную машинку и гоняет её по ковру-городу.

На диване лежит пара коробок с подгузниками. Рядом — маленький столик с лампой и подарочным пакетом. И наконец, за дверью — ореховое вертикальное пианино.

Забавно, как быстро я подхожу ближе, будто инструмент зовёт меня по имени. Я прислоняю гитару, висящую за спиной, к дивану и сажусь на банкетку. Я нажимаю одну клавишу. Она звучит, разносясь по комнате и проникая глубоко в грудь. Похоже на дом.

— Папа! — зовёт меня Ава. Я подн имаю глаза. Её крошечная рука машет. Я отвечаю жестом, и она снова поворачивается к своей машинке. Всё, что ей было нужно, — поздороваться. Я улыбаюсь, глядя ещё несколько мгновений на то, как она сосредоточена, как та маленькая точка в уголке её рта так похожа на Робин.

Что ж ты не пишешь, Харви?

Робин всегда была такой настойчивой. Если хочешь что-то сделать — просто сделай. Она обычно говорила это перед тем, как сесть на мотоцикл, или прокатиться на американских горках, или прыгнуть с парашютом. Она просто делала.

Что ж ты не пишешь?

Звук захлопнувшейся вдалеке двери возвращает моё внимание. Я отодвигаю выцветшие шторы и выглядываю в окно. По гравийной дорожке от главного дома идёт Беверли с кружкой в одной руке, ноутбуком и блокнотами в другой и маленькой тарелкой, накрытой фольгой, наверху.

Я оглядываю её наряд: оранжевые вельветовые брюки. Выцветшая футболка с изображением куклы-носка с надписью Puppet Jam 2018. И огромное фиолетовое пальто из искусственного меха, от которого Беверли сама похожа на куклу.

Я сдерживаю усталую улыбку.

Она хрустит гравием у нашей двери и стучит, прежде чем приоткрыть её. Беверли сияет.

— Доброе утро, Харви! — Только ей под силу быть такой бодрой рано утром. Но когда я присматриваюсь, я вижу тёмные круги и под её глазами.

Хм.

Беверли переступает порог, и Ава мгновенно перестаёт толкать машинку, вместо этого глядя на нашу новую гостью.

Беверли машет.

— Привет ещё раз, мисс Ава.

Ава моргает, затем говорит:

— Привет, Би.

— Привет, Эй, — повторяет Беверли.

Улыбка Авы дёргается.

— Привет, Би.

— Привет, Эй.

— Привет, Би.

— Она будет делать это вечно, если позволить, — вставляю я.

Беверли ухмыляется.

— Я тоже. — Она показывает на моё место у пианино. — Я забыла, что ты сказал, что играешь.

— О, — говорю я, отворачиваясь. Я отвлёкся на Беверли и их перепалку. Это кажется более пугающим. — Да, играю.

Я встаю, но она качает головой.

— Не останавливайся из-за меня.

— Нет, я закончил пока. Я играю больше, чем должен.

— Почему ты не должен играть на пианино? — спрашивает она, поднося кофе к губам.

— Пианино не приносит наград.

— Я могу назвать десять человек с ходу, которые получили награды благодаря игре на пианино.

— Да, но я парень с гитарой.

Она щурится.

— Кто сказал?

— Это просто известный факт.

Она хмыкает.

— Ты мог бы получать награды и на пианино. Ты получаешь награды всё время.

Я выдыхаю воздух через нос.

— Ты говоришь так, будто это легко.

— Разве ты не номинирован на награды в этом году?

— Ну да, но это всего лишь какой-то сингл для какого-то фильма.

— Для какого фильма?

Я пожимаю плечами.

— Какой-то триллер или драма. Не уверен.

— Видишь? Ты выигрываешь так много, что даже не знаешь, за что.

Она дразнится. Даже со следами бессонной ночи она всё равно остра. Хотел бы я быть таким же собранным, как она.

— Наверное, — соглашаюсь я.

— И это не связано с пианино?

— Ты вообще слушала мою музыку? — Как только я это говорю, слова звучат так высокомерно, что я разрываю зрительный контакт. Я вымотан, что делает меня ещё более резким, чем обычно. Я пытаюсь исправиться: — Хотя бы немного?

Я не знал, что может быть ещё хуже.

— Немного, — говорит она. — Это… певец-автор… гитара… так? — гадает Беверли.

Джимми был бы в ужасе от этого разговора. Он считает, что всегда нужно продавать свою музыку. Называйте меня мазохистом, но мне почти нравится, что она ничего не знает обо всём этом.

Она скрещивает руки.

— Я так понимаю, твоя музыка — обычно не детские песни?

— Ты всегда задаёшь так много вопросов?

Она смеётся, затем её выражение меняется, когда она щёлкает пальцами.

— О! У меня кое-что для тебя. — Беверли тянется к своей небрежной стопке и протягивает мне тарелку, накрытую фольгой. — Утренние блинчики, любезно предоставленные моей мамой. Они сейчас в кафе, но она испекла их до их ухода.

Я беру их, поднимая фольгу. Теплоизоляция сохранила блинчики тёплыми, пахнущими свежим сиропом. Как ищейка, Ава вдыхает аромат.

— Хочешь блинчиков, малышка? — зову я.

— Блинчики! — говорит она, поднимаясь на ноги. Ава ковыляет ко мне, её руки дико размахивают в волнении. Она ведёт себя так, будто спала не больше часа. Я ставлю тарелку на пол и рву блинчики на кусочки поменьше. Она плюхается и начинает есть сразу.

— Передай спасибо родителям.

— Конечно. — Беверли затем облизывает губы, прежде чем сказать: — Так… я, собственно, пришла поговорить о делах, если не возражаешь?

— Вовсе нет.

Она падает на диван, хватает ноутбук и открывает его. Её пальцы с облезшим лаком — теперь зелёным — стучат по клавишам, почти будто она была в середине мысли в документе до того, как пришла. Её колени подпрыгивают. Она отпивает из дымящейся кружки и ставит её.

— У меня есть готовый сценарий, — объявляет она.

— Отлично. — Это звучит не воодушевлённо. Я ужасно справляюсь.

— Он немного сыроват, но я думаю, он готов для музыки, если ты готов.

— Давай! — зовёт Ава.

Беверли улыбается.

— Верно, Эй. Давай.

Но внезапно я отвлекаюсь на то, как изящно выглядит запястье Беверли, держащее ручку кружки, когда она снова поднимает её. Маленькая выступающая косточка, ведущая к нежным сухожилиям на тыльной стороне ладони. Простое кольцо на среднем пальце. Россыпь едва заметных веснушек.

На журнальном столике лежит блокнот в спирали, уже развёрнутый на заполненной странице. Бумага — мешанина заметок разных цветов, набросанных цветными карандашами и маркерами. В одной секции — небольшой набор абзацев. Обрывки однострочных шуток. А на полях — маленькие наброски птиц-кукол. Это похоже на взгляд в другой, более красочный мир. Совсем не похожий на мой.

— Что это всё? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами, но это похоже на притворную небрежность. Её быстрый ответ говорит, что она очень осознанна.