Я киваю и поднимаю палец, как бы говоря: «Буду через секунду».

Беверли ведёт Аву в дом. Дверь захлопывается за ними.

— Давай подумаем о чём-то другом, — говорит Джимми и прочищает горло. — Альбом. Ты написал хоть одну-две песни, надеюсь?

— В основном просто наброски. Но я написал песню про букву Е.

Я могу представить, как его указательный и большой пальцы массируют переносицу.

— Но это не совсем то, что нужно. Приятель, они тут дышат мне в затылок.

Моя грудь сжимается. Я ненавижу ставить его в такое положение.

— Знаю, знаю. — Я вздыхаю, потому что в последнее время я слишком часто говорил Джимми «знаю» и ничего не предъявлял.

— Давай, ты, идиот! — кричит Джимми, вероятно, другой машине. — Прости. Не ты, Грифф. Так что, вся эта детская музыка хотя бы, не знаю, помогает?

— Да, я делаю успехи. Правда.

Я записал маленькие отрывки песни из кусочков, которые отбивают мои пальцы. Аккорды, которые задевают меня, когда я смотрю, как Беверли смеётся с моей дочерью.

— Хорошо, — говорит Джимми со вздохом. — Хорошо.

— Так и есть. Я чувствую… хорошо сейчас. — Я думаю о Беверли и её футболке с Берни. Мой большой палец дёргается там, где я держу телефон. Маленький ритм, отчаянно нуждающийся в песне. — Джимми, мне пора.

— Ладно. Но Гриффин?

— Мм?

— Можешь прислать мне одну песню? Пришли мне одну готовую песню. Это всё, о чём я прошу. Что-то, что мы могли бы подразнить во время тура, да?

Я заставляю себя кивнуть.

— Одну песню, — повторяю я ему.

— И дай мне знать насчёт Беверли как твоей спутницы на «Грэмми». Им нужно зарезервировать для неё место. И ей, наверное, нужно платье или что-то в этом роде. — Снова сигнал машины. Джимми кричит: — Соси хуй! — затем более спокойно: — Поговорим позже, Гриффин?

— Да. И будь осторожен.

Но я слышу только «Не заставляй меня приезжать…» от Джимми, прежде чем вешаю трубку. Я убираю телефон обратно в карман и выдыхаю.

Беверли на церемонии награждения. Новая песня для записи. Всё ближе к международному туру в марте. Всё движется так быстро.

Я стряхиваю с себя холод и поднимаюсь наверх. Я достигаю вершины лестницы, и то, что я вижу, так абсурдно, что я сдерживаю смех.

Правая рука Беверли скрыта в мешке с синими перьями, исчезая в голове Берни Бёрда. Левая рука засунута в его большую пернатую лапу, указывающую и машущую, пока она заставляет его говорить. Ава напротив неё на полу, поджав ноги под ягодицы.

— Ты не знаешь о квадратах? — скрипит Берни. Голос, очевидно, просто Беверли, но Ава не знает и не заботится; её глаза прикованы к птице.

— А как насчёт… кругов? — спрашивает Берни.

Рот Авы открывается в хихикающем визге.

— Торт!

— Торт? Как торт с мороженым?

— Нет!

— О, печенье-торт! — Берни энергично кивает. — Да, да.

— Нет! — настаивает Ава сквозь смех. Она указывает на контейнер Tupperware. — Блин-ки!

— Пластиковый торт?

К этому моменту Ава уже в истерике.

— Нет!

Я медленно иду по паркету, чтобы не разрушить магию, но я сомневаюсь, что смог бы её разрушить. Ава заворожена.

— И кто этот лохматый парень? — Берни обращает внимание на меня.

— Я? — спрашиваю я, тыкая себя в грудь.

Ава оборачивается, чтобы увидеть меня на полпути. Она переполнена сдерживаемой энергией — просто готовится к очередному смеху.

— Ооо, я знаю тебя, — парирует Берни.

— И я тебя знаю, — возражаю я.

Хихиканье Авы вырывается наружу.

— Ты выглядишь хуже, чем в прошлый раз, Гриффи, — говорит Берни.

Мой рот открывается в смехе, и я смотрю на Беверли.

— Почему он такой злой, Би?

— Ну, я не могу контролировать то, что он говорит, — отвечает она нормальным, но обиженным голосом. Пернатая голова Берни подпрыгивает, согласно кивая.

Я кривлю губы в сторону.

Ава сейчас просто заливается смехом. Это слишком драгоценно. Хотел бы я заставлять её смеяться хотя бы вдвое чаще. Но Беверли — профессионал, а Берни Бёрд… это Берни. Он волшебник смеха, но Беверли несёт волшебное прикосновение.

— Ты хороша, — говорю я.

— Я? — спрашивает Берни Бёрд.

— Вот это. — Я показываю на куклу, которая теперь открывает и закрывает рот, будто потеряла дар речи. Я закатываю глаза с ухмылкой. — Ты нелепа.

Беверли замолкает. Я фыркаю, когда клюв Берни тоже захлопывается.

— Хочешь помочь? — спрашивает Беверли своим нормальным голосом.

— Что?

— Хочешь быть моей правой рукой? — спрашивает она.

— Твоей чем?

Беверли медленно ухмыляется, будто радость излучается сквозь неё.

— Иди сюда, — говорит она.

Моё нутро сжимается. Это маленькое «иди сюда» не должно так сильно ударять по желудку.

Когда я медлю, она закатывает глаза со смехом.

— Давай, Гриффин.

Я скриплю по паркету. Глаза Авы широко раскрыты, пока она наблюдает, как я останавливаюсь рядом с Беверли, скрестив руки.

— Садись сюда, — инструктирует Беверли. — Я не кусаюсь. Хотя Берни может. — По команде его фетровый клюв щёлкает.

Я усмехаюсь и опускаюсь на корточки.

— Сядь полностью, — снова говорит Беверли с лёгким шипением.

Я наконец делаю это, вытянув ноги рядом с ней. Беверли убирает руку из лапы Берни и отстёгивает маленькую английскую булавку в другом крыле Берни, освобождая его от положения, приколотого к животу.

— Теперь ты засунешь руку в его правое крыло, а я засуну свою обратно в левое, хорошо?

— Хорошо… — Я тянусь к нему, но это неловко, и я вытягиваюсь, пытаясь найти своё место внутри.

— Тебе нужно сесть ближе, чтобы это работало, — инструктирует она.

Я прочищаю горло, скользя, пока её бедро не оказывается рядом с моим.

— Теперь немного наклонись, — говорит она. Мой желудок сжимается, когда я просовываю руку в другую лапу Берни Бёрда. Беверли отталкивается пятками и придвигается ещё ближе.

Моё лицо становится горячим.

— Что ты…

— Я говорю тебе, это ближе, чем ты думаешь. — Беверли пересаживается, пока наши плечи не сталкиваются. Её волосы покачиваются при каждом движении. Я погружён в знакомый цитрусовый аромат, грейпфрут с нотками лимона.

— Вот так, — говорит Беверли. — Теперь подними руку выше.

Я делаю это, и правая лапа Берни поднимается. Беверли послушно двигает своей. Мы выглядим нелепо — обе руки Беверли внутри куклы и одна моя тоже.

— Это называется «правая рука». — Когда она говорит, слова шевелят перья Берни. Она достаточно близко, чтобы я мог уловить запах кофе на её дыхании — как у свежей свечи. Бьюсь об заклад, это уже её пятая чашка за день. Я улыбаюсь про себя.

— Значит, всегда есть второй кукловод? — спрашиваю я.

— Не всегда, но если это такой тип куклы, мешковая кукла — кукла с живой рукой, — то да. В большинстве случаев.

— Я не знал, что там несколько человек. — Беверли меняет положение, направляя голову Берни на Аву. Её локоть касается моей груди. — А если другая рука выйдет из-под контроля?

Она поворачивается ко мне.

— Что ты имеешь в виду?

Наши носы так близко. Я сохраняю ровный тон голоса, стараясь не сосредотачиваться на крошечных веснушках на её щеках, и спрашиваю:

— А если другой кукловод — правая рука — сделает что-то своё?

Она пожимает плечами.

— Они не делают. В этой индустрии речь не о тебе. В этом и есть красота.

— В моей индустрии всегда речь обо мне.

— О, Гриффин, я знаю, — дразнит она.

Моё сердце снова подпрыгивает, когда я усмехаюсь.

— Ты смеёшься надо мной?

— Я бы никогда, — скрипит Берни Бёрд.

Ухмыляясь, я трясу своей пернатой рукой перед лицом Беверли. Она ахает и машет своими пернатыми пальцами в ответ, щекоча ими мой нос со смехом. Её смех всегда лёгкий и воздушный. Такой непринуждённый смех. Всё, кажется, даётся ей легко. Всё весело.

Играть в кукловождение с Беверли похоже на то, как будто я что-то скрываю. Убегаю от звукозаписывающего лейбла и любопытных глаз. Это как будто я на ночёвке в детстве, когда мы не спали всю ночь без правил и родительского надзора.