— Би…

Мне нравится, когда он шепчет своё прозвище для меня. Это очень реально.

Ладно, в наших отношениях многое не является фальшивкой. Например, как моё сердце бешено бьётся при мысли о церемонии и вечеринке после.

Я знаю, что мне нравится.

Слова звенят в моей голове, как часы, ровно в час ночи, снова и снова и снова.

— С этим вареньем можно многое сделать, знаешь, — говорю я.

Гриффин вздыхает, затем улыбается. Его улыбка тоже натянутая.

— О да?

— Бутерброды с арахисовым маслом и желе. Крекеры. Тосты. — Пока я говорю, Гриффин смотрит. Он пытается прочитать мои мысли; я чувствую это. Моё лицо выдаёт меня, придурок. Я активно съёживаюсь от собственной неловкости.

— К тому же, сейчас зима, так что бизнес идёт туго, — говорю я.

— Значит, мы купили варенье из жалости, Би? — спрашивает он.

— Полезное варенье, ДжиПи.

Его улыбка касается смеющихся глаз при моём псевдопрозвище.

Настоящее. Это на сто процентов настоящее.

— Мне нравится, что ты думаешь о других, — говорит он.

Моё сердце — моя глупая, смешная маленькая штучка — абсолютно переворачивается.

Мама спасает меня от ответа, появляясь рядом. Её кулаки сжимают маленький пакетик с отпечатками лап.

— Я взяла угощения для Стейка.

— Разве у него уже нет кучи? — спрашиваю я.

— Дейзи говорит, что если я захочу, я смогу его дрессировать. Что через неделю он будет кататься на скейтборде.

Мой папа подходит, ведя под руку бабулю, которая просовывает свою руку в сгиб его локтя. Его свободная рука сжимает букет цветов. Моя семья бродит так, покидая разговоры и в конце концов присоединяясь к ним по желанию. Это как хороший джаз: кажущийся случайным, но текучий.

— Мне? — спрашивает мама, проводя пальцами по букету.

— Всегда тебе, — отвечает папа.

Мой папа — романтик и всегда был им. Я косилась на Гриффина и вижу, как он тоже смотрит на цветы, будто рассматривает их. Он музыкант. Конечно, он романтик.

Я знаю, что мне нравится.

Боже, что это значит?

Каждый раз, когда я пытаюсь принять это за чистую монету, это кажется невозможным.

Кем я себя считаю? В какой фантазии я живу, где Гриффин, этот мужчина, который может иметь любую женщину, какую захочет, влечётся ко мне?

Папа нюхает пакетик с угощениями в руке мамы.

— Для Стейка?

— Скейтборд через неделю, — подчёркивает мама, наклоняясь ближе с улыбкой.

Мне нравится, как они смотрят друг на друга. Гриффин смотрит на меня так же, да?

— Кто-нибудь видел Грега? — спрашивает бабуля.

— Кажется, я видела его с Робом, — говорю я, вглядываясь в угол, где выступали Polished Shoes. Роб и его друзья сейчас на перерыве, а дяди Грега нигде не видно.

Мамочка внезапно хватает бабулю за руку.

— Боже мой, Грег с Дейзи, — шипит мама. — Смотрите!

Мы следуем за её указательным пальцем к прилавку в противоположном углу амбара. Дядя Грег у лотка с яйцами Дейзи. Она смотрит вниз на планшет, но его взгляд устремлён на неё.

— Я пойду посмотрю, о чём они говорят, — говорит мама.

Папа стонет.

— Дорогая, не порти брату игру.

— Игру? Какую игру? — спрашивает мама. — На нём карго и кроксы.

— Шерил…

— Давай, Гленн.

Мамочка берёт папу под руку и уводит его, оставляя нас втроём — меня, Гриффина и бабулю с Авой — гуляющих в относительной тишине.

— Какой прекрасный день, — сияет бабуля. — Отличный день для пар, не так ли?

Я напрягаюсь.

— Да, папа и мама хорошо проводят время.

Гриффин прикусывает щёку языком, продолжая толкать коляску, из которой ножки Авы вылетают и опускаются.

Бабуля чмокает губами и кивает.

— Ну. — Она не заканчивает, но смотрит между нами.

Знает ли она, что случилось в Лос-Анджелесе? Откуда?

— Знаешь что, кажется, я пропустила прилавок со спаржей, — говорит бабуля. Она поворачивается, глядя в пустоту и издавая «Ах», прежде чем пошаркать прочь.

Большое спасибо, бабуля.

Внизу кулачок Авы высовывается из коляски, делая хватательные движения в сторону прилавка с резными деревянными птицами. Я следую за ней, чтобы сделать что-то — что угодно, — лишь бы не быть здесь наедине с Гриффином, переосмысливая и заставляя молчание между нами.

Мы друзья.

Зачем я пытаюсь это разрушить?

— О, Аве бы это понравилось, — говорю я, практически подбегая к прилавку. — Том очень талантлив.

Гриффин направляет коляску Авы, чтобы догнать меня, извиняясь, когда мы пробиваемся сквозь толпу, хотя все и так расступаются перед нами.

Ава сжимает крошечные кулачки в сторону ряда деревянных синих птиц и канареек.

— Птица.

Том сидит за прилавком в обшарпанном кемпинговом кресле. Он пожилой мужчина, который, кажется, одним чихом от превращения в прах. Он вырезает ножом по дереву.

— Она может посмотреть на них, если хочет, — тянет он, голос хриплый и щербатый, как его деревянный проект.

Гриффин берёт самую маленькую птицу с подставки и передаёт её вниз Аве в коляске. Она сжимает её крепко, будто птица может улететь, если она не будет держать её изо всех сил.

— Осторожно, малышка, — говорит он.

Том машет своим ножом.

— О, они не сломаются.

— Птица, — повторяет Ава, сжимая, пока крыло не отваливается. Маленькие ямочки на её щеках вдавливаются, как два милых отпечатка пальцев. Гриффин роется в карманах и протягивает Тому деньги.

Когда мы уходим от прилавка с Авой, теперь обнимающей деревянную птицу с одним крылом, я иду немного медленнее.

Я знаю, что деньги для Гриффина не имеют значения; это просто факт жизни. Это сопутствует территории успешного музыканта, наверное, набитого прибылью от туров, в которые он уезжает через месяц.

Один месяц.

— Как продвигается твой альбом? — спрашиваю я.

— О. Хорошо. Да. Должен быть готов к тому времени, как я уеду в марте.

— Это потрясающе, Гриффин.

Гриффин кивает, но кажется, что там есть что-то ещё.

— Это потрясающе, — повторяю я, но слова болят.

Март кажется таким близким. Презентация так близка. Уход Гриффина так близок.

— Как долго длится тур? — спрашиваю я.

— Три месяца.

— О. Круто.

— Мы можем тусоваться в Лос-Анджелесе после, — говорит он.

— Кто?

— Ты и я. — Его тон мягкий, почти нерешительный. Когда Гриффин был нерешительным?

Я иду немного медленнее при этих словах, закусывая нижнюю губу.

— О… о да?

Он кивает.

— Ты сможешь помогать мне выбирать вещи для дома время от времени.

Время от времени.

Значит, мы не будем часто тусоваться?

Конечно нет. Он занятой человек. Я тоже буду занята. Это логично. У нас не будет времени.

Я замечаю Тейлор с мужем, они идут под руку. Мимо проносится ребёнок, но она не обращает на него внимания, хотя он говорит: «Мама, смотри!» Её глаза широко раскрыты, когда она смотрит на нас, как и в комиссионном магазине.

Почему кажется, что все знают о том, что случилось на вечеринке? О том, что Гриффин сказал мне? О загадочных словах, которые я не могу перестать слышать, будто они знают, что они означают, а я нет? Взгляды, шёпоты… это слишком.

Моя одежда внезапно становится душной, жар поднимается, как лава, по груди к шее и щекам.

— Мне нужен воздух, — говорю я. — Дай мне секунду.

Я не даю Гриффину сказать ни слова, прежде чем обхожу толпу, направляюсь к дверям амбара и открываю одну, чтобы выйти. Я закрываю её за собой, вдыхая колючий, холодный воздух. Я стягиваю двойной шарф и сжимаю его в ладонях. Он развевается на ветру, хлеща злыми ударами.

Гриффин мне не нравится.

Я не могу нравиться Гриффину.

Я ему не нравлюсь.

Я уже проходила этот путь, не так ли?

Холод щиплет мою открытую шею. Воздух предвещает снег. Я чувствую его запах. Моё тело чувствует его. Мурашки бегут по коже.

Мой телефон вибрирует в кармане. Наверное, мама спрашивает, где я, или Гриффин — всё ли в порядке. Может, он скоро появится позади меня.